Книга Сборщики ягод, страница 64 – Аманда Питерс

Восстановление было долгим и трудным. Вся правая сторона тела болела с момента, когда я просыпался утром, и до тех пор, пока не ложился спать. И даже ночью боль преследовала меня, прокрадываясь в сны и превращая их в кошмары, наполненные визгом шин и гулом больничных аппаратов. Эта боль сидела глубоко, и никакие упражнения и лекарства не могли ее изгнать. Сколько бы таблеток я ей ни скармливал, сколько бы «наперстков» виски тети Линди ни выпивал – тогда я не сомневался, что боль останется со мной до конца жизни. Я был настолько в этом уверен, что делал все, чтобы доказать свою правоту. Одно дело решившийся на что-то мужчина – как правило, это хорошо. Совсем другое дело мужчина, в двадцать четыре года озлобившийся на весь мир и твердо решивший остаться в этом озлоблении, – что тут хорошего. От боли гнев стал вспыхивать во мне еще быстрее. Мама пыталась потушить этот гнев любовью, папа и Бен надеялись вытеснить его работой и брали меня в лес, Мэй пробовала изгнать его руганью и насмешками, но все тщетно. Я был исполнен решимости позволить боли и гневу пожрать меня. В долгие месяцы в крошечной комнатке реабилитационного центра в Галифаксе, в обществе пахнущих плесенью книг, я отчаянно искал виноватых. И выбрал мистера Ричардсона, того бедолагу, который ехал домой ужинать, когда я вышел из темноты под колеса его пикапа.

– У тебя нет причин злиться на него. – Мама сидела у больничной койки и доставала лепешки из старого контейнера от маргарина. – Как он мог тебя увидеть?

– Надо было смотреть.

– В воскресенье вечером? Увидеть парня в темноте? Он должен был знать, что ты выйдешь прямо перед ним? – Она поставила на узкий больничный стол лепешки, подвинула ко мне и только потом полила сверху патокой. – Вот тебе луски, ешь.

Лепешки были еще теплые, а патока стекла сбоку и скопилась на дне тарелки. Я сунул в нее палец и отправил в рот, капнув на подбородок. Мама потянулась, чтобы вытереть капли, но я отбросил ее руку.

– Не смей. – Она снова протянула руку и вытерла густой коричневый сироп у меня с подбородка. На сей раз я не противился. – Не такой ты калека, чтобы на родную мать руку поднимать.

В хорошие дни, когда боль утихала от упражнений, а зимняя погода отступала и можно было выйти на улицу и посидеть на солнце, я начинал чувствовать, что готов простить мистера Ричардсона. Он не требовал прощения, а я не имел никакого права его прощать, однако все же чувствовал это – в хорошие дни. В плохие же дни, когда погода портилась, шел снег и холод пробирал меня до костей – несмотря на то что погода была изгнана наружу, а я был заточен внутри, – в дни, когда упражнения лишь усиливали боль, а не помогали, а таблеток не хватало, мой гнев воспалялся и рос. Чем дольше приходилось лежать на койке в Галифаксе, глядя на ноги, которые не хотели слушаться, чем дольше я замыкался на своих проблемах, тем больше злился. Может, тот человек из сельского магазина в Мэне много лет назад был прав. Может, у индейцев и правда дурная кровь. А может, только у меня.

Я провел на реабилитации шесть месяцев, шесть долгих месяцев ждал, чтобы тело снова научилось делать то, что мне нужно. Я пропустил охоту на оленей с папой и Рождество. Когда пришла зима, моим родным приходилось сидеть дома, до которого было три часа езды в хорошую погоду. Когда меня выписали – я ходил с палкой, а тело деревенело и болело с утра до вечера, – солнце уже возвращалось в мир. Я пристрастился потихоньку прихлебывать отцовский виски, чтобы унимать боль.