Книга Сборщики ягод, страница 23 – Аманда Питерс

Когда я окончательно вернулся домой после того, что сделал уже новый мистер Эллис, мы с Беном попытались отыскать ту тропу и дойти до папиной хижины, но прошло слишком много времени, и узкая лесная тропа заросла травой. Мы останавливались на обочине, наверное, больше десяти раз, уверенные, что приехали на то самое место, но тропу так и не нашли и уехали расстроенные. На обратном пути мы проехали мимо дома тети Линди, давно заброшенного и полуразвалившегося. Крыша просела, окна выбиты, лишь осколки стекол торчат из гниющих рам. Огород зарос травой и сорняком, порадовало лишь, что руину обвил красивый плющ.

Когда американцы наконец приехали, их оказалось трое – привез их уродливый мужик по имени Харрис, представившийся координатором тура. Получив несколько американских купюр, он отбыл, подняв облако пыли и пообещав вернуться за ними на следующий день после заката. Папе они пожали руку, а меня удостоили лишь косыми взглядами. Папа говорил с ними по-микмакски, делая вид, что плохо знает английский, и объяснялся лишь отдельными словами, избегая связных фраз. Тропа, олень, грязь, ночь, еда и виски. Мне было велено помалкивать, ибо все известные мне слова по-микмакски, которым научила меня Мэй, можно было пересчитать на пальцах рук. А если я произносил их, даже вполголоса, то получал подзатыльник от мамы, если она слышала. Это совершенно точно были не христианские слова.

– Если говорить по-нашему здесь в лесу, они дают больше чаевых. Не нужно, чтобы это что-то значило, лепи что угодно, – шепнул он мне, когда они не слышали.

Мне было тяжело переварить это – что папа унижался перед ними.

– Люди ведут себя иначе, когда от них кто-то зависит, – сказала Мэй однажды утром, когда я сидел у своего пня и смотрел на восход солнца. В тот раз она осталась со мной, и мы говорили о тех временах, когда еще не знали ничего о жизни. – Тебя ведь кормили, разве нет? И в школу ты ходил, а? Не то чтобы из этого был какой-то толк, но возможность тебе дали. А зимой у тебя был теплый дом.

Я сидел молча, с укутанными в старое одеяло истончившимися ногами, и над моей чашкой чая поднимался пар.

– Наверное, ты права.

– Не «наверное», а права. – Она отхлебнула из чашки, крепко прижав свободную руку к груди, чтобы сохранить тепло. – И чья бы корова мычала, Джо. Сам-то бросил семью, забыл? А папа дурачил каких-то болванов, чтобы нам было что есть.

Бо́льшую часть дня мы с папой водили тех американцев по тропе и по лесу, но не видели ничего, кроме кроликов, нескольких змей и одного дикобраза, к которому приближаться не стали. Солнце уже потихоньку уплывало на запад, когда папа остановился и показал им оленя. Белые подняли ружья, но так ни разу и не выстрелили. Олени пугливы, а они постоянно болтали. Папе приходилось то и дело напоминать им, чтобы вели себя тихо, поворачиваясь к ним с прижатым к губам пальцем. К тому же они еще и привередничали. Перед нами была отличная здоровая олениха, но им хотелось добыть рога.

Когда мы пришли в хижину, состоявшую из одной комнаты со старой печкой и нарами, на небе уже сияли первые звезды. У печи стояли четыре койки, и еще одна у противоположной стены, с простыней, которую можно было задернуть, как занавеску. Хижину построил мой прадед и передал по наследству потомкам. Он уже давно умер, и я его никогда не видел, но за длинные зимы, когда он жил здесь неделями, охотясь и ловя кроликов, вырезал на стенах рисунки. В ту первую ночь в хижине я лежал на нашей с папой узкой кровати и водил пальцам по грубым контурам бобра, деревьев, самой хижины и вырывающихся ниоткуда языков пламени. Коряво вырезанная звезда напомнила мне о том, как мы с Рути лежали рядом на одеяле и смотрели на звезды, медленно ползущие по небу над штатом Мэн.