Книга Двери в полночь, страница 256 – Дина Шинигамова

— Ты хоть понимаешь, как я жила все это время?! — я сжимаю кулаки так сильно, что ногти врезаются в ладони. — Ты представляешь, через что я прошла?! Ты хоть понимаешь?!

Он молчит, не пытаясь прервать, не отводя взгляда.

Я не замечаю, когда успеваю заплакать — просто все эти недели вдруг прорываются наружу беспорядочной чередой обвинений, оборванных фраз и судорожных всхлипов. Вспышка гнева проходит так же быстро, как и появляется, оставив только чувство болезненного опустошения.

Он стоит в паре шагов от меня и вдруг опускает глаза, как будто приняв какое-то решение. Наверное, надо подойти, надо удержать — ведь сейчас он развернется и уйдет уже навсегда, но я не могу. Ногине держат, и я рыдаю отчаянно, как маленькая, когда мир казался крохотным, а беды — огромными.

Я опускаю лицо в ладони, опираясь о стол, чтобы не упасть, и ни о чем больше не думаю.

А потом чувствую, как он обнимает меня — осторожно, будто боясь сделать больно — и уже не сопротивляюсь. Он гладит меня по голове, как ребенка, который никак не может успокоиться, и говорит что-то неразборчивое, прижимает к себе, а я всхлипываю и хочу только, чтобы так было всегда. Чтобы он был всегда.

— Прости меня, — шепчет Шеферель и тихо раскачивается, будто пытаясь убаюкать.

Я закрываю глаза и осторожно обнимаю его, ощущая под пальцами прохладу вечной белой рубашки, а он, как крыльями, укрывает меня полами своего плаща.

Я так и не спросила, как он оказался в квартире. Не спросила, почему вел себя так последние дни — мне надоели ответы, состоящие из правды не более чем на четверть и из недоговорок на все три четверти.

Я просто наслаждалась этим моментом, когда он был рядом, и сейчас, вот прямо сейчас, ничего не происходило. Никто не нападал, не угрожал, не пытался выстроить планы спасения, не объяснял, что делать...

Майбах скользил по улицам, и от фонаря до фонаря по стеклу бежала рыжая полоска света. Я прислонила голову к его плечу, а он что-то задумчиво чертил пальцем у меня на ключице.

— Ты что, действительно собиралась оттирать то пятно с клеенки? — со смехом спросил он, и я улыбнулась, ловя его за пальцы.

— Я и со службы собиралась уйти. И прожить с ним долгую счастливую человеческую жизнь. Страшно?

— До дрожи, — я слышала, что он улыбался, — нельзя тебя к людям подпускать. Начинается какой-то кошмар.

— Вот и не пускал бы, — вырвалось у меня прежде, чем я подумала, что сказала. Мне не хотелось портить этот момент, но слова сказаны, и Шеф у меня за спиной едва слышно вздохнул.

— Я и не хотел. Ты поверишь, что у меня были свои причины на это?

— Поверю, — я пожала плечами, — у тебя всегда свои причины. И даже если мне они кажутся абсурдными, на деле слишком часто оказывается, что ты прав.

Он кивнул, зарывшись лицом мне в волосы, и больше мы не произносим ни слова за всю дорогу.

Когда машина остановилась у его дома, я заметила, что забыла у Марка свой рюкзак. Шеф посмотрелна меня с легкой усмешкой:

— Придется встретиться и забрать.

— А без этого никак нельзя?

— Нет. Умей нести ответственность за то, что натворила.

Я молчала, понимая, что он в очередной раз прав.

— Что с ним теперь будет?

— Ничего. Так и будет. Кстати, тебе еще объяснять, что вы не увидитесь больше. Вы ведь не увидитесь?

Я посмотрела на Шефа, и вопрос показался мне смешным. Как бы я ни тянулась к Марку в первые дни, опьяненная его человечностью и отсутствием тайн, человек никогда, никогда не сравнится с нелюдем. Шеферель — жесткий, жестокий, резкий, недоговаривающий — для меня был неизмеримо дороже.