Книга Не говори маме, страница 2 – Саша Степанова

Жены маньяков меняли паспорта и прописки, забирали детей и бежали туда, где их никто не знал. У меня теперь тоже другая фамилия – мамина, и Майя Жданова, встретив Майю Зарецкую, не узнала бы в ней себя. Я покрасила волосы в черный и обрезала их так коротко, что голова кажется теперь совсем невесомой. И шее непривычно холодно – я научилась носить шарф и шапку, совсем как в детстве. Даже город сменила, но не могу сменить себя – сделать то единственное, что могло бы мне помочь.

Он смотрит на меня. Мужчина напротив. Смотрит дольше, чем принято между попутчиками, и пристальнее, чем если бы я показалась ему интересной. Он точно меня узнал – и скажет. Сейчас он скажет мне…

«Та самая тварь из новостей!»

Половину моего лица закрывает медицинская маска, но это не помогает. Я прячу глаза, делаю вид, что увлечена своими бумажками, хоть и не собиралась читать. Мельком замечаю несколько фраз. Этого достаточно, чтобы понять: у меня в руках твой дневник.

Я презираю нищих духом. Я презираю страждущих. Я презираю кротких. Я пре…

Господи, думаю я, хватая свои вещи и устремляясь к тамбуру, неужели мне придется прочесть это, чтобы поверить: ты избивал бездомных, отрабатывал на них приемы армейского боя и резал еще живых людей, как скот?

Я не поверила даже после того, как увидела фотографии тех, кого ты вот так.

Я ничем не лучше Феодосии Чикатило.

Кстати, он ей ответил – за мутным стеклом тамбурной двери тянется бесконечный бетонный забор с колючей проволокой, дальше ангары, трубы и очертания жилых домов с редкими огоньками окон, – он ответил ей – шесть утра, небо обметано тучами, собирается дождь: – «Фенечка, я тебя не послушался. Ты говорила – лечись, а я не послушался».

Здесь нет никаких красок, кроме черной и серой. Пахнет сыростью. И даже фонари какие-то простуженные.

Я начинаю ненавидеть этот город с первого шага. Никто, кроме меня, на станции «Красный Коммунар» не выходит, и я в одиночестве стою с чемоданом и сумкой, вглядываясь в туман. На мгновение меня посещает трусливая мысль, что тетя Поля забыла о моем приезде, но нет – она появляется из дверей вокзала и спешит ко мне с протянутыми руками.

– Доехала нормально?

«Нормально» между нами означает, что никто не кинул в меня гнилым фруктом. Тетя Поля берется за чемодан, и мы идем к надземному переходу через пути, по которым связкой горелых сарделек тянется товарный состав. Наконец-то стягиваю маску, первый раз по-настоящему вдыхаю местный воздух.

Город поездов и вечных сумерек. Большинство местных жителей работают на вагоностроительном заводе – сейчас они унылыми запятыми в черных куртках прячутся под навесом остановки. Перестук колес по рельсам не затихает, вскрикивает электричка; люди делают вагоны, на которых никуда не уедут, чтобы заработать денег на продукты, которые съедят ради сил на то, чтобы делать вагоны.

Мы спешим. Отражение моих ботинок мелькает в мокром асфальте. Тетя Поля опаздывает на смену, а я должна успеть позавтракать до начала занятий. Обгоняем редких пешеходов, минуем пустующие в это время павильончики рынка. За решеткой ограды мокнут ржавая железная горка, перекошенные качели и веранда, разрисованная облупленными смешариками. Возле закрытого продуктового магазина, схватившись за голову, покачивается похмельный мужик с седыми волосами. Хмурая женщина тащит за руку сонного малыша в криво натянутой шапке.