Книга Паучье княжество, страница 96 – Мария Понизовская

– Я-то тебя таковой не считаю, – сообщила Настя за ужином перед поркой. – Мне вообще все г'авно, хоть ежели бы со всеми пег'емиловалась. Давай-ка, ешь похлёбку. Тебе силы потг'ебны…

От её деланого спокойствия и нестихающего дружелюбия Маришке становилось тошно. На деле то, кем бы её ни считала Настя, не играло вообще никакой роли. Она не выказывала ни настоящей поддержки, ни прямого осуждения. Ситуация с Володей её будто бы вообще не тревожила. Сильно сетовала Настя лишь из-за порки – называла это совершенно несправедливым. Но и то лишь потому, что «у всех есть пг'аво на любовь!».

Смешно.

А после того как Яков вмешался в Анфисину гнусную самодеятельность, после того как отпустил их всех спать – впервые отменил порку,– Настя и вовсе залилась соловьём о несказанном Маришкином везении.

Везении, серьёзно?

В конце концов, Ковальчик просто отчаялась ожидать от неё чего-то иного. Просто перестала принимать участие в фарсе, поданном под соусом дружеской беседы.

Настя, вероятно, просто поехала головой.

Как можно было настолькозакрывать на всё глаза?

Или вот: перед тем как отправиться спать, подружка ни с того ни с сего возьми да скажи, что в этом доме ей почему-то «даже каплю тепег'ь нг'авится». И дело было даже не в том, насколько невероятнымипоказались Маришке эти слова. А в том, как внезапнотема беседы о мальчиках и учительском добродушии перекочевала на это.

Настя заявила, поглаживая пальчиками изголовье кушетки, будто чувствует себя немного обедневшей княжной, да и вообще у места этого «такая дг'евняя истог'ия», что если бы стены могли болтать, то она с удовольствием бы их послушала.

О, Маришка бы тоже послушала. Скольких несчастных этим стенам уже удосужилось сожрать.

И в чём могло быть дело? Старый княжеский дом сумел очаровать Настастью? Не для того ли, чтобы помешать Маришке сбежать?

Дом и сам был Навьим творением? Обладал… разумом?

Маришка поморщилась. Мысли её были странными, да вот только избавиться от догадок о том, будто мерзкая княжеская усадьба потихоньку влияет на каждого из новых своих обитателей, было невозможно, не хотели они так просто убираться из головы. Потому что все… все… они вели себя здесь как-то иначе. Будто пустошь да пустой старый особняк оголяли в каждом совершенно какие-то глубоко запрятанные, но, без сомнений, худшиечерты.

Кроме разве что Якова. Учитель стал проявлять здесь к ним какое-то неожиданное терпение. Да только и это было престранно.

За старой деревянной оконной рамой, усеянной паутиной трещин поверх слоя белой краски, снега становились всё больше и больше.

Маришка мечтала хотя бы задремать. Но длинные борозды, оставленные на спине розгой, болели. Но обзывательства, бросаемые другими воспитанниками в спину, эхом перекатывались в голове. Но Володино молчание, но Настина отчуждённость, но странное поведение Якова, но увиденное в первую ночь чудовище не позволяли ей сосредоточиться даже на привычной молитве.

Она лежала, смежив веки так плотно, что перед глазами танцевали чёрные пятна. И всё, что она могла делать, – думать. Думать, думать и думать. Пока в один миг слух, натренированный годами приютской жизни, не уловил мягкие шаги за дверью.

Мягкие… шаги.

«Всевышние».

Маришка как-то обречённо-нехотя распахнула глаза. Кто-то шёл по коридору. Хрустящий под ногами сор выдавал уверенную, твёрдую поступь.