Книга Маскарад Мормо, страница 257 – Мария Понизовская

– Да, – чуть помолчав, ответил он и поднялся, балансируя на полусогнутых ногах. – Конечно.

Вот только её это не убедило.

Мирослав вытащил свечу из зазора в боковине и задул её, погружая кузов во мрак.

Наши дни

У стены стояло ростовое зеркало. Неровный свет от канделябров скользил по золочёным вензелям на раме, и казалось, что они шевелятся, дышат. Дара помогала Елене облачиться в самый помпезный наряд, который только доводилось носить в жизни. И стоя перед зеркалом, Солнцева впервые не улыбалась, глядя в глаза отражения.

Через четверть часа она окажется в Лисовском зале приёмов. Они объявят о завершении суда на Котовыми. И о Ладином чревоблагии. Беременности.

Занавески были раздвинуты, и Елена краем глаза могла наблюдать приближение одномачтового шлюпа, крошечного, но богато украшенного резьбой и серебром частного судна. Солнцевы использовали его, лишь когда отправлялись на приёмы.

Елена отвернулась от зеркала и уставилась на торчащую за стеклом трубу пневпомочты. С тех пор как они вернулись с Девятого кольца, Котов не ответил ни на одно её послание. И ни одного не написал сам. Утренняя газета известила Крипту о том, что Котовы проиграли дело. А назначенный штраф был для них слишком велик, чтобы они могли расплатиться.

Солнцева переживала.

– Госпожа, – Дара позвала её одновременно с тем, как стукнула костяшками о дверной наличник. – Вам пора.

Елена бросила прощальный взгляд на отражение. Тяжёлый, расшитый камнями опашень – длинная глухая накидка с прорезями для рук – был таким пёстрым, что рябило в глазах. Солнечные лучи на высокой дуге кокошника отлиты из настоящего золота. Елене казалось, что под такой ношей у неё в концу вечера сломается шея. Но кому было до этого дело? Она подняла руку в нелепой детской попытке выправить чёлку или хотя бы несколько прядей из-под белого кисейного платка, ниспадающего на плечи. Но служанка, подлетевшая в ту же секунду, сжала её предплечье, остановив.

– Не нужно гневить его, госпожа, – мягко прошептала Дара.

Елена поджала губы. Светозар велел спрятать волосы – «эти уродливые обрезки на твоей голове». Светозар велел не позорить семью – «хотя бы в Торжество Чревоблагия».

Служка взяла её под руку и потянула в коридор.

Торжество Чревоблагия – древнее, как сама Крипта, празднество. Важнее, чем Наречение, чем свадьба. На приёме у Лисовых будет весь цвет общества. Придут даже старейшины.

Елена не смотрела по сторонам, когда летучий струг нёс её через город. Она таращилась перед собой на чёрное, увешенное вертикальнымикрасно-медными стягами гигантское здание впереди. Дом Лисовых. Их цитадель, высотой и протяжённостью уступающая лишь «Веди». Лисовы были необычной семьёй. Общиной в общине. Они жили все вместе, в одном здании – несколько поколений одного рода. «Это то, что делает их сильнее всех», – однажды сказал ей Солнцев-младший. Что ж… Елена была, пожалуй, согласна.

«С ними бесполезно бороться, – закралась в голову горькая мысль, когда судно швартовалось у высоких ворот метрах в двадцати от земли. – Котовым не победить их. Мне не победить».

Стоило её семье войти в тяжёлые высокие двери палаты приёмов, как загремела музыка. Елена вздрогнула, и руки взметнулись в трусливой попытке зажать уши. Трубы, бубны и барабаны – слишком громко! – по мере того как Солнцевы ступали глубже в зал, к ним присоединялись цевницы, гусли и балалайки – оглушительно! Здесь было почти так же светло, как днём на Поверхности. Огромные многоярусные люстры сияли под сводами потолка, на стенах полыхали канделябры. Два длинных стола, укрытых ажурными самобранными скатертями, тянулись вдоль стен, пока не упирались в высокий широкий пьедестал – место старейшин и самых важных членов лисовской семьи. Елена медленно шла прямо к нему, следом за дедом и отцом, почти не ощущая собственных ног. Её словно прибивало к полу – то ли тяжестью кокошника, то ли массивностью, богатством и высотой самого зала. Он чувствовала себя здесь такой маленькой, такой ничтожной. Ничем. Но упрямо смотрела вперёд, задрав подбородок. Не отрывала глаз от сестрицы – с того момента, как впервые её увидала. Лада восседала в самом центре стола на пьедестале. И была неподвижна, как древняя статуя в саду «Веди». В огромной тяжёлой кичке на голове, чьи рога достигали добрых двух метров, укутанная до самого подбородка во столько слоёв парчи, тафты и бархата, что саму её почти невозможно было разглядеть. Открытым оставалось только лицо – такое бледное, что скатерти на его фоне казались желтоватыми.