Книга Маскарад Мормо, страница 222 – Мария Понизовская

Она сжала кулаки, пялясь в его перекошенное злобой лицо. Это привычное выражение, которое раньше появлялось слишком часто. Всегда, когда он смотрел на младшую дочь.

– Жа-аль, что он, а не я? – насмешливо спросила Елена. – Правда ведь? Тебе ведь хо-хотелось бы этого?

Его рука взметнулась, и пощёчина, от которой у неё клацнули зубы, в этот раз была настоящей. Не импульсом волшбы. И Солнцева её не ожидала.

– Ты моя кровь, – процедил отец. – Как бы тебе ни хотелось убеждать себя в обратном, я всегда защищаю свою семью.

– Лжец! – рявкнула она.

И успела отскочить в сторону, прежде чем Артемий обрушил на неё новый удар.

– Его ты не защитил!

– Отец! – вскрикнула Лада.

– Помолчи, девочка! – бросил ей Артемий, не отрывая взгляда от Солнцевой. – Он погубил себя сам, Елена. Так же, как сейчас пытаешьсяпогубить себя ты.

Она незаметно вытащила иглу из манжеты сорочки. Видит Крипта, она не собирается это выслушивать. Больше нет.

«Но что ты собираешься делать?» – промелькнуло в голове.

Она ещё никогда не проклинала собственного отца.

– Мы не враги, Солнцева, – медленно произнёс он. – Я и твой дед защищаем тебя. Мы всегда всех вас защищали.

– От п-правды? – Её голос звенел от ярости.

В конечном итоге всё, что им рассказывали о Поверхности, было ложью. Она была опасным местом, скрывающим свои тайны, но имела мало общего с теми ужасами, которые внушали жителям Крипты. Их заставили забыть многое, что было в Урожайную неделю. Им запрещали думать о Верхнем городе. Говорить о нём. Их заставляли жить так, будто Москвы не существует.

Как не существует Солнцева-младшего. И никогда не существовало.

Отец медленно подался вперёд, нависая над ней:

– Скажи мне, Елена, правда важнее жизни?

Она стиснула иглу в кулаке. Тяжело дыша, молча таращилась в ответ. И чувствовала, как остриё всё глубже входит в кожу ладони.

– Ты хотела бы, чтобы тебя прибили к стенам катакомб?

Елена дёрнулась и налетела спиной на закрытую дверь. Но ничего и не сказала.

– А твою сестру? – Отец ласково улыбнулся. – А твою мать?

Артемий медленно распрямился. Отсвет от канделябров соскользнул с лица. И Солнцева, будто заворожённая, с несколько мгновений просто наблюдала за тем, как в полумраке поблёскивают его глаза.

– Тебе будет легче сгнить заживо в Трущобах, зато зная правду?

Она его ненавидела. Понимала всё, что он говорил. И так страстно его за это ненавидела, что перед глазами проступили белые пятна. Что закружилась голова.

Отец был прав. И не прав.

– Но т-ты не в Т-трущобах! – в отчаянной злобе прошептала она, вжимаясь в дверь.

– Я не лезу, куда не следует, дорогая.

Он крадучись ступал к ней, и от этого зрелища у Елены затряслись губы. И собрав остатки мужества, она закричала:

– Твой сын мёртв!

Артемий дёрнулся, как от пощёчины. А потом замер. По его лицу прошла рябь – и, наверное, за всю свою жизнь Солнцева не видела у него такого эмоционального выражения, как сейчас. Она узнавала вину и скорбь. И почти восторжествовала.

– Да, – едва слышно сказал он. – Но мои дочери живы.

Она почти прошептала слова заговора, которые заставили бы этот разговор закончиться. Ей не выстоять против отца: она была посредственнойведьмой. Но он, по крайней мере, перестал бы болтать. Ей не хотелось больше ничего слышать. Это всё было слишком. Это всё заставляло её сомневаться. Почти жалеть о том, что она сделала. И хотела сделать. И ей не будет ради чего жить.