Книга Маскарад Мормо, страница 153 – Мария Понизовская

– Ничего, – ответила скупо.

Мицкевич казался взволнованным: щёки раскраснелись некрасивыми пятнами, будто от пощёчин, глаза лихорадочно бегали. И хоть Лене было немного любопытно, что у него на уме, начинать этот разговор не хотелось. Она стиснула записку в кармане.

– Это от Диля? – Ваня двинулся следом, когда Лена спешно направилась к лестнице.

Она неопределённо качнула головой.

– Подожди. – Мицкевич попытался схватить её за руку, но Ларина увернулась. – Это от Диля?

Она бросила на него короткий взгляд через плечо.

– Да, – и нервно заправила за уши волосы.

– И что он хочет? – Он взъерошил свои крупные тёмные кудри.

– Просит пе-переделать реферат по дохристианской письменности, – откликнулась Лена.

Краем глаза она заметила, как Ваня расслабился. Её это почти позабавило – то, как легко он поверил.

Стайки студенток посмеивались и громко переговаривались, спускаясь по лестнице. Лена скользила взглядом по их профилям и затылкам.

– Ты знаешь что-нибудь об оп-причниках? – вдруг спросила она, нарушая то долгое и неуютное безмолвие, что висело между ними, пока они спускались во двор.

– Опричниках? – переспросил он. – Опричнине Ивана Грозного? Да не то чтобы… А что?

Брови Мицкевича были подняты в изумлении. Но Лене хватило всего одного взгляда, чтобы понять – он лжёт. Делает вид, будто этот внезапный и странный вопрос ничуть не покоробил его.

– Ничего, – ответила Лена.

И понадеялась, что взгляд, который она бросила на Мицкевича, не пропитался тем сожалением, что она чувствовала глубоко внутри.

Год назад

«Лучше, если сегодня вы отобедаете в комнате, госпожа» – слова Дары крутились в голове, пока Солнцева на цыпочках пробиралась по анфиладе. И когда выходила на открытую площадку у входной двери перед подъёмником тоже. И когда соскользнула с него, воровато озираясь по сторонам. И когда бежала по Восемнадцатой линии – мимо пустующего приземистого домишка – когда-то отделение пневмопочты, в котором работала старшая сестра.

«Лучше, если сегодня вы отобедаете в комнате» – вот уж правда.

Елена кисло улыбнулась, сворачивая к саду камней. Всё складывалось ужасно удачно, а она всё равно чувствовала привкус горечи на языке, когда натыкалась взглядом на афишные столбы, расставленные вдоль тротуаров. Они таращились на неё графичными шаржами и заставляли спину покрываться мурашками. На первой полосе «Криптского вестника», приколотого к афишным столбам, было нарисовано лицо, перекошенное гротескным и нелепым ужасом – прижатые к щекам руки и раззявленный в немом крике рот. Художник редакции потрудился на славу, высмеивая ту настоящую, безумную панику, которая в действительности наверняка отразилась на лице Воробьёва, когда за ним пришли ягинцы.

Дара принесла «Вестник» деду сегодня поутру на серебряном подносе. И Елене совсем не хотелось смеяться, когда она увидела его.

«Г-н Воробьёв, уличённый в хранении и распространении нежелательных незадекларированных артефактов, по определению судебной палаты приговорён к обезличиванию и высылке в Трущобы вместе с супругой и двумя детьми…» – значилось в абзаце под заголовком. За завтраком Солнцева так и не успела его дочитать – дед почти сразу поднялся из-за стола и покинул столовую вместе с газетой. Отец последовал за ним парой мгновений спустя, побледнев так, что стал похож цветом на самобранную скатерть. Сейчас, локтями прокладывая себе дорогу сквозь толпу к «Артефактории», Елена могла бы уже сотню раз вырвать «Вестник» из рук очередного прохожего. Дочитать статью. Но ей это не было нужно, она и так понимала, что там внутри.