Онлайн книга «Пять замерзших сердец»
|
Она вскрикнула и зарыдала. Да, я довела до слез свою мать. И что? Это такой пустяк по сравнению со слезами, что мы пролили, со всем, что нам пришлось вынести из-за нее. Странно себя чувствуешь, когда орешь на мать, изничтожаешь ее, но я за две недели накопила злости больше, чем за два последних года. Кажется, я ее испепелила… Вот таким будет ее последнее воспоминание обо мне: тощая фигурка в комнате-зоне, волосы стоят дыбом, как после драки, выпученные глаза пылают гневом, указательный палец обвиняющим жестом наставлен на нее. Она как будто снова вернулась на скамью подсудимых, а я суд и жюри присяжных в одном лице. Я вынесла приговор: мое молчание и отсутствие навеки вечные. Приговор обжалованию не подлежит. Марк Катрин отправилась в Ренн, и я бы соврал, сказав, что отнесся к этому равнодушно: расстояние между нами пусть не сильно, но увеличилось. Наверное, жизнь подает мне знак, чтобы помочь окончательно определиться, надеть траур и не передумать. Этакий переходный период. Моя стремительность изумила всех. Кое-кто мог бы решить, что я недостаточно долго размышлял, обдумывал, взвешивал. Не дал решению вызреть… Я и сам удивился, как будто отменил наш брак сгоряча. Но это не так. Много долгих месяцев со дня ареста Катрин я занимался прожектерством. Исходил из гипотез «а что, если». Я создавал один набросок будущего за другим. Меня всегда мучила мысль о ее возможно долгом тюремном заключении. А кого бы не мучила? Ужасно трудно вообразить себе жизнь без любимого человека, когда живешь рядом с ним. Я знаю, на что это похоже: испытывал на себе в течение двух долгих лет. Но двадцать?! Это не жизнь. Приговор суда сыграл решающую роль в умерщвлении нашего брака. Я сделал для этого куда меньше… Конечно, это далеко не все. Есть много чего еще. В том числе тайная жизнь моей жены, скрытые грани ее характера, множество мужчин, вращавшихся на орбите Катрин при полном моем неведении. Я виноват в собственной слепоте. Несчастный кретин. Она изменяла мне, начала давно и делала это часто. Интересно, бывало ей стыдно? Она когда-нибудь опускала глаза, стоя перед зеркалом? Моей жене хоть раз хотелось признаться? Вчера я пошел в комнату Флориана. Мальчик играл в плеймобиль. Я сказал: «Послушай меня, сынок, это очень важно…» – и сообщил о двух решениях, которые принял. Реакция Фло меня удивила. Он не разрыдался и держался очень стойко, как мужчина. Он уже не маленький мальчик, ему исполнилось девять лет, а мы все, в том числе Анаис, склонны оберегать его, как хрупкого малыша. А он перестал им быть. Теперь я думаю, что наши защитные меры не помогали, а скорее мешали Фло взрослеть, насильно удерживали его в роли последыша, к тому же очень трепетного. Тут Анаис права. Она уже давно убеждает меня, что пора покончить с «душной защитой». Он больше не карапуз с перевязочками на пухлых ручках. Сегодня утром, за завтраком, Анаис сказала: – Теперь Фло в курсе насчет вас с матерью, может, расскажем наконец, за что ее посадили? Версия «большой глупости» перестает работать. Ты предпочтешь, чтобы он узнал от тебя или от какого-нибудь засранца одноклассника? Мне, в отличие от тебя, точно известно: некоторые старшеклассники из его школы уже в курсе. Это опасно, понимаешь? Анаис права. Мне больно и горько слышать, как она называет Катрин матерью вместо мамы. Интересно, как прошла их последняя встреча в тюрьме? Вечером Анаис заявила: «Я не поеду в Ренн». Она ничего не уточнила насчет временных рамок, но я знаю дочь: вряд ли она способна сжечь все мосты между собой и матерью. У девочки кризис переходного возраста, это когда-нибудь пройдет… |