Книга Четыре улики, страница 9 – Тимур Суворкин

От кого была эта записка и что должно было произойти в час ночи? Пока что мне оставалось об этом только гадать.

В комнате Подпатронникова царил беспорядок. Все вещи были разбросаны, на диванчике ворохомлежала одежда, рядом стоял наполовину разобранный дорожный саквояж. Кровать же была идеально заправлена, словно никто в ней не спал. Я нахмурился, вспомнив, что этим утром щеки корнета показались мне обмороженными. Куда он мог выбираться ночью, в такую метель?

Спальня доктора Стима, напротив, говорила о том, что доктор этой ночью в ней был. Подойдя к неубранной кровати, я снял с подушки длинный черный волос. Я поднес его к свету. Значит, Глафира Днепропетровна. Ай да доктор! Похоже интерес он имел не только к роботам. Мне стало ясно, чья записка была в пепельнице у хозяйки дома.

Последняя спальня принадлежала Варфоломею Кровохлебушкину. Комната была обставлена с нарочитой роскошью: дорогие ткани, позолоченная мебель, множество картин столичных художников по стенам. В воздухе витал приторный запах одеколона.

На первый взгляд все здесь было абсолютно нормально, однако в ведре, рядом с уже остывшим и полным пепла камином, я увидел смятую газету, с изрезанным ножом портретом государыни Екатерины Третьей.

Лезвие не только изуродовало симпатичное лицо императрицы, но будто и этого было мало: Кровохлебушкин с маниакальным упорством изрезал всю первую полосу, рассказывающую о поездке недавно взошедшей на трон государыни на промышленную выставку в Небесном граде Архангельске, где демонстрировали новейшие разработки Империи в области летательных аппаратов. Меня этот отвратительный поступок искренне поразил.

Еще раз взглянув на исполосованный портрет императрицы, я убрал газету под мундир, намереваясь после завершения расследования задать чинуше хорошую трепку.

— А наши покои вам нужны? — негромко спросила Гестия, когда я вышел в коридор. Злость схлынула. Я задержал взгляд на ее неподвижном фарфоровом лице, затем кивнул.

Мы спустились в подвал.

Там пахло маслом, металлом и пылью. Механический дворецкий в нерабочее время стоял в тесной каморке, где едва хватало места для его массивного корпуса да слесарных инструментов, необходимых для починки. Комнатушка Гестии оказалась чуть просторнее, но ненамного.

Я остановился на пороге, осматриваясь.

Голая деревянная кровать без матраса и простыни — только гладкие доски. На тумбочке — аккуратно разложенные инструменты: отвертки, шестеренки, маленькие ключи. Больше ничего.

Однако повинуясь долгу сыщика я решил проявить бдительность. Я обошел стены и провел пальцем по стыкам досок — нет ли потайных пазов? Не обнаружив их я наклонился, заглянув под кровать.

Там лежала стопка бумаг и несколько книг. Я вытащил их. Самодельные афиши, аккуратно раскрашенные вручную. Книги тоже были посвящены театру.

Я поднял глаза.

Гестия отступила назад, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Ее механические пальцы сцепились в замок, плечи слегка сжались.

— Зачем это тебе? — только и спросил я.

Она медленно повернула голову, но не посмотрела на меня.

— Хозяева иногда устраивают домашние спектакли. Мне… нравится их смотреть.

Я с удивлением посмотрел на служебную машину.

— Нравится? Но почему?

Гестия замерла, словно подбирала слова.

— Потому что театр… самое механическое из искусств.