Книга След механической обезьяны, страница 85 – Лев Брусилов

Также не без труда сыщики выяснили, что господин Протасов и сопровождавший его Новоароновский имели две или три встречи с родственниками Клеймана. Все разговоры проходили в доме обойщика на улице Монтеня. О чем были эти разговоры, выяснить не удалось. На вопросы о Протасове родственники Клеймана только удивленно таращили глаза и заявляли, что слышат о таком человеке впервые. Жарди, как истинный француз, выходил из себя, грозился, стращал Клейманов судебным разбирательством и повторным расследованием, но все было тщетно, родственники обойщика ничего не боялись. Похоже, они понимали, что у инспектора Жарди руки коротки. Да он и сам это понимал, но не отчаивался. Вновь открывшиеся обстоятельства придали ему уверенности, и он почти клятвенно заверил фон Шпинне, что доведет расследование до конца и виновные будут наказаны. Фома Фомич для себя понял, что в деле о смерти Протасова Новоароновский играет далеко не последнюю роль, и по приезде в Татаяр нужно будет с удвоенной силой приняться за протасовского приказчика. Вскрыть его второе, а если понадобится, и третье дно.

Пришло время уезжать. Хозяйка гостиницы – Фома Фомич так и не нашел момента поинтересоваться, как ее зовут, – провожала своего постояльца со слезами на глазах, ей тяжело было расставаться. Нет, не с полковником, с ежедневным в несколько франков доходом. Она говорила, что если мосье фон Шпинне будет в Париже, то ему нужно остановиться только у нее: во-первых, это хорошая примета, а во-вторых, им надобно будет завершить неоконченный разговор о том, какие все-таки женщины ему нравятся. Фома Фомич заверил – если случится такая оказия, то непременно он поселится в «Трех мушкетерах», и они доведут до конца то, что не довели. Формулировка была туманна и расплывчата, но хозяйку гостиницы она удовлетворила.

Инспектор Жарди проводил полковника на вокзал и посадил на поезд. Обещал держать последнего в курсе расследования смерти обойщика Клеймана. Выражал надежду, что Фома Фомич, со своей стороны, будет сообщать ему о прогрессе в расследовании убийства Протасова. Фон Шпинне соглашался, что именно так и будет, приветливо улыбался, махал рукой из окна, но мыслями своими был уже далеко-далеко, в губернском городе Татаяре, где его ожидало много работы.

Фон Шпинне с сожалением смотрел на проплывающие за окном поезда пейзажи. Его сосед по купе, господин средних лет в добротном костюме из английского сукна, тоже посматривал в окно, хотя чаще его взгляд падал на лицо фон Шпинне. После долгого молчания попутчик наконец проговорил:

– Вижу, Россия навевает вам тоску! Долго жили в Европе?

– Нет, я ездил всего лишь на несколько дней! – ответил Фома Фомич. – Но тоска есть, это правда! Но поделать с этим ничего нельзя, вряд ли мы сможем выстроить свою жизнь так же, как в Европе!

– Раньше я с вами поспорил бы, а теперь, пожалуй, соглашусь! Тоже, как и вы, разочаровался в русском народе…

– Погодите! – резко повернулся к соседу Фома Фомич. – Я разве сказал, что разочарован в русском народе?

– Ну… – господин в добротном костюме замялся, – мне так показалось…

– Бывает! – бросил полковник и снова уставился в окно. Разговор был окончен, не успев начаться. Фома Фомич не был расположен к беседе, которая грозила превратиться в долгие и нудные споры о достоинствах и недостатках русских. И разговоры эти сводились к тому, что у прочих народов сплошь достоинства, а вот русские – это только ущербность и более ничего. И самое обидное заключалось в том, что говорили об этом русские люди. На одной из станций, кажется это был Гомель, попутчик сошел. Начальник сыскной был этому несказанно рад. Попросил проводника принести чаю, поудобнее устроился на диване и принялся вспоминать Париж, а также расследование убийства господина Клеймана – обойщика.