Онлайн книга «Кроваво-красные бисквиты»
|
– Мы-то, мы радетели за порядок и спокойствие государства Российского. А ты, бородач ублюдочный, все норовишь от него, от государства нашего, что-нибудь себе отломить, поживиться, а такие, как Померанцев, тебе в этом помогают. И не можете головами своими тупыми понять, что вреда от таких, как вы, во сто крат больше, чем от внешнего врага. Я же так понимаю, что никакой это не грабеж. Вы зачем на людей нападали? – Из лихости да из озорства… – Понятно, – проговорил начальник сыскной и, обернувшись к Кочкину, спросил у того: – Ты как, оклемался? – Да, Фома Фомич, все нормально. Шея еще побаливает, но это пустяки… – Хорошо, тогда бери этого озорника, – он указал на бородача, – и тащи в сарай, в рот ему кляп, и спеленай так же, как он тебя. Пусть пока там полежит, а мы со свояком потолкуем… Анисим что-то хотел сказать своему подельнику, но Кочкин был начеку и остановил его точным ударом в солнечное сплетение. Бородач задохнулся и, сложившись вдвое, завертелся на земле. – Что, брат, не нравится? – наклонился над ним Кочкин. – Привыкай, теперь всегда так будет! После того как Кочкин отвел Анисима в сарай и упаковал его там, как чайный тюк, начальник сыскной велел ему запереть в сарае и мальчика. А чтобы тот не развязал бородача, попросил Кочкина связать мальчику руки за спиной. – Как зовут? – глядя на второго разбойника, спросил фон Шпинне. – Никифор, – ответил тот, поглаживая освобожденными руками ушибленные ноги. – Я с тобой, Никифор, не стану играть в кошки-мышки, скажу прямо: у тебя только два пути, понимаешь, два! – Фома Фомич поднял левую руку и показал Никифору два пальца. – Первый путь – ты мне все рассказываешь, потом я тебя отпускаю на все четыре стороны и забываю о тебе, как будто тебя и не было. Второй – ты молчишь и попадаешь в острог. После – каторжные работы. Где, не знаю, выживешь ли? А ты ведь еще молодой, тебе жить да жить, девку крепкотелую найти, детишек с ней нарожать, да мало ли на свете еще каких радостей… Итак, выбирай, только долго не думай, потому как времени на донышке осталось. – Я все расскажу… – глухо проговорил Никифор. – Ну что же, здравый смысл восторжествовал, рад это слышать. Рассказывай! – А чего рассказывать-то? – Я буду задавать вопросы, а ты на них просто отвечай, хорошо? – Хорошо. – Вот и замечательно. Первое, о чем я тебя хочу спросить, это об исправнике Померанцеве. Он знает о ваших делах? – Анисим Петрович сказывал, что знает. Сказывал, что Никита Станиславович подсказки порой делает… – Какие еще подсказки? – Ну, кого можно, а кого нельзя трогать… – Вот как! Значит, вы еще не всех трогали? – Нет, не всех. Ежели, скажем, мужик крестьянский, который место тут ищет, мы и сами могли, а ежели человек балгородный, то непременно у Никиты Станиславовича нужно дозволения испросить. – Балгородный? Это еще что за чудо? Ты, наверное, имел в виду – благородный? – Да-да, – закивал, заторопился свояк, – благородный! – Послушай, Никифор, а какой прок крестьян грабить, да еще тех, кто работу ищет? Что с него, кроме портянок, взять-то? – Так мы и не грабили их вовсе… – Не грабили? А зачем же нападали? – начальник сыскной спросил и посмотрел при этом на Кочкина, у того на лице изобразилось удивление. – Ну, мы этих людей… ну, Анисим Петрович, – тут же стал валить все на другого Никифор, – продавали! |