Книга Яд, порох, дамский пистолет, страница 115 – Александра Лавалье

Вельская подняла руку, будто собиралась погладить его по щеке. Алексей сделал шаг назад.

– Давайте покинем операционную. Мы сможем побеседовать в другом месте.

Выходя, он скомандовал сёстрам:

– Труп в прозекторскую, буду вскрывать.

И краем глаза уловил, как в ответ на его слова Вельская слегка поморщилась, будто он портил ей спектакль излишней реалистичностью.

В коридоре, чтобы хоть что-то сказать, Алексей заметил:

– Не ожидал увидеть вас так скоро, Анна Юрьевна.

Вельская в недоумении подняла брови:

– Вы же сами просили меня устроить перформанс!

Туманов быстро закивал, подтверждая.

– Ведите нас скорее к раненым, Алексей Фёдорович!

Не успел Алексей что-либо сказать, как молоденькая сестра милосердия, оказавшаяся рядом, пропищала с распахнутыми от восторга глазами:

– Анна Юрьевна, неужто вы споете для нас?

Вслед за ней весь персонал госпиталя подошёл чуть ближе.

Вельская слегка повернула голову в сторону сестрички и насмешливо ответила:

– Разумеется, спою. Разве я хуже Шаляпина?[66]

И добавила, глядя в глаза Алексею:

– Если Алексей Фёдорович позволит, конечно.

Алексей кивнул. Конечно, он позволит. И, несомненно, переговорит с Дубовым о дисциплине среди медицинских сестёр.

Концерт организовался стремительно. Слушатели собрались в самой большой палате госпиталя, которую и пациенты, и персонал не любили за её гулкость и неуютность. Но для выступления она подходила лучше всего. Больные, обитающие в этой палате, одномоментно стали значимыми и уважаемыми людьми, по воле своей распределяющие места среди страждущих искусства.

Пока все собирались и рассаживались, к Алексею подошёл возбуждённый Дубов:

– Алексей Фёдорович, как это вам удалось уговорить её спеть? Признаюсь, я Анну Юрьевну не сразу признал. Одно дело, лицо на картинках видеть, а другое – вживую. А вы молодец, порадовали народ! Эх, а день-то исправляется!

Анна Юрьевна ходила среди раненых, без страха протягивая руки самым увечным, улыбаясь и отшучиваясь на несмелые комплименты. За ней тенью следовал Туманов. Невесть откуда появились открытки с изображением Вельской, раненые протягивали их, просили подписать. Туманов извлёк из внутреннего кармана серебряную дорожную чернильницу и ручку с выдвигающимся пером и, любезно подставив спину Анне Юрьевне, работал для неё письменным столом.

Алексей смотрел на Вельскую и не верил своим глазам. В палате собрались совсем простые люди: солдаты, в основном набранные по призыву крестьяне; юные сёстры милосердия, оказавшиеся в госпитале лишь потому, что война потребовала рабочих рук, да санитары, выполнявшие тяжёлую и грязную работу. Вельская обходилась со всеми ласково и участливо, не выказывая ни малейшего презрения, с каким отнеслась к господам, оплатившим дорогие билеты на концерт в «Безумной ночи». Сейчас она была такой же простой и настоящей, как люди вокруг неё. Или только казалась такой?

Тем временем раздача автографов завершилась, все уселись и притихли. Анна Юрьевна заняла место в центре комнаты, лукаво оглядела присутствующих и запела немудрёный деревенский романс[67]. Алексей слышал его, и не раз, когда Михаил заводил пластинки на скрипучем полковом патефоне. Тогда Алексея лишь забавляло, как романтично передаёт песня страдания влюблённых. Михаил же слушал, замерев, сосредоточенно глядя перед собой.