Книга Призраки Дарвина, страница 85 – Ариэль Дорфман

Я ухватился за последнее слово, как утопающий. Прощать? Прощать?! Да нет ей прощения. За то, что она сотворила со мной, с собой, за годы счастья, которое она украла. Нет прощения. Эти слова я швырнул в нее, как камень, опрокинул, как стену, припер, как бульдозер.

У нее, как обычно, нашелся ответ:

— Как и тому, что они сотворили с Генри. Если их деяниям и впрямь нет прощения, он никогда не оставит тебя в покое. С чего ему прощать твоих предков за то, что они сделали с ним из жадности, гордыни, амбициозности, любопытства, равнодушия? Какое право ты имеешь требовать у него прощения? Чем ты лучше их?

Так продолжалось довольно долго, поскольку первый день нового года только-только занимался вслед за рассветом. Все, что я говорил ей, возвращалось бумерангом. Она вела себя эгоистично? Я тоже. Она исключила меня из своей жизни? Я исключил ее из своей. Спор длился и длился, пока я не израсходовал всего себя, не почувствовал, как трясина обиды осушается капля за каплей, и единственное, чего я хотел, это подхватить ее на руки, заняться с ней любовью и заснуть рядом. Больше никаких ночей в качестве хранителя ее снов! Я молился о ее возвращении, и она вернулась, разве этого мало?

Нет. У меня оставался еще один вопрос, и я не хотел его задавать, но пришлось. Скорее обвинение, чем вопрос, потому что я знал ответ, опасался, что знаю ответ, и боялся ответа.

— Тебе понравилось, Камилла Вуд? Наблюдать, как я погружаюсь в пучину страданий, отчаянно нуждаюсь в твоем совете, отключен от источника всякого комфорта, тебе это понравилось?

Она не торопилась отвечать, как будто много месяцев ждала, что кто-то спросит об этом, размышляя над ответом в одиночестве своих собственных часов. А потом сказала:

— Да.

Именно это слово.

И добавила:

— Мне понравилось. Вопреки желанию. Мне же хотелось возненавидеть себя за то, что я превратилась в зрителя твоих страданий. Я обнаружила, что внутри меня было скрыто темное, демоническое «я». Я испытала облегчение, ведь это мое «я» не было таким безупречным, идеальным, я была не такой, какой ты меня представлял. Я скорее была похожа на них.

— На них?

— На Пети, Хагенбека, Вирхова, Якобсена, Сен-Илера и даже Джулиуса Поппера. Может, я хотела избавиться от чувства самодовольного превосходства: ой, да я не такая, я никогда не стала бы творить ничего подобного, по крайней мере, надеюсь. Я сказала себе, что провожу эксперимент из любви к тебе, но, по правде говоря, думаю, в глубине души мне нравилось обладать властью, избавляя тебя от моего безупречного образа.

Я был потрясен до глубины души, но тем не менее действительно ли я ожидал, что наши отношения всегда будут такими же, как в то утро, когда мы синхронно поплыли, двигаясь в унисон, еще до того, как сказали друг другу хоть слово? Она всегда была слишком хороша, чтобы быть правдой. Принятие того, что на гладкой ткани ее личности имелся излом, могло быть обязательным, неизбежным шагом в трудном процессе взросления.

Или я просто рационализировал случившееся, подавлял свой гнев, потому что не мог перестать любить ее, потому что мне не терпелось крикнуть «Аллилуйя!» с тех пор, как я пробудился и увидел рядом такую Кэм, какой она уехала в Европу два с половиной года назад, потому что альтернативой было вечно жить во мраке, потерять всякое будущее, всякую надежду.