Книга Призраки Дарвина, страница 38 – Ариэль Дорфман

— Может, это его брат, — предположила Камилла. Думаю, она хотела заполнить пустоту, которую мы оба ощутили при виде обнаженного трупа патагонца.

— Или отец, — заметил я. — Расскажу, когда прочитаю подробнее. Хотя кто знает, что я там пойму с моим базовым испанским и итальянским со словарем.

Я старательно просматривал книгу отца Боргателло, пытаясь найти что-нибудь подходящее, но не обнаружил ни намека на личность покойника. Я вернулся к снимку и подписи к нему: «На фотографии вы видите охотников на индейцев на Огненной Земле, она лучше, чем что-либо другое, иллюстрирует невыносимые условия, в которых живут местные жители, и позволяет осознать все преимущества, предлагаемые салезианскими миссиями».

Мы с Кэм уже достаточно узнали о тяжелых условиях существования селькнамов, чтобы понять, почему миссионеры опубликовали жестокую фотографию Поппера и его жертвы. К 1887 году, через год после казни этого обнаженного туземца, тысячу местных женщин и детей загнали в убежища, основанные этими католическими священниками, чтобы спасти то, что осталось от населения селькнамов, истребленного нечистью золотой лихорадки 1880 года, а затем массово погибавших во время боен, устроенных владельцами обширных овцеводческих ранчо, которые платили британский фунт за каждое принесенное ухо индейца. Потом асендеро обратили внимание, что у индейцев, торгующих мехами и корзинами, отсутствует одно ухо, и потребовали, чтобы охотники за головами в качестве трофея предъявляли голову, яички, грудь и сердце, дабы избежать обмана. Спасение, предложенное Крестом Господним оставшимся в живых селькнамам, оказалось лекарством худшим, чем болезнь: загнав их в убогие грязные резервации, священники невольно открыли легкие своей новой общины туберкулезу, а их тела — тифу и оспе. Индейцы могли спрятаться в резервациях от пуль, рычащих собак и карательных экспедиций и даже как-то пережить уничтожение гуанако, которые были их средством к существованию и пропитанием, но не сумели укрыться от микробов или вирусов, переносимых иностранцами, а заражение усугублялось близостью к другим переносчикам бацилл. Автор писал, что худшей болезнью для селькнамов была печаль, утрата культуры, образа жизни, открытых пастбищ, истребление животных. Мой посетитель не сказал ни слова, ни разу не заговорил со мной. Может, это ему было и не нужно. Может, он просто побуждал меня открыть все самостоятельно: его историю, историю тех, кого он любил, кто его породил, кто пережил его совсем ненамного. В 1880 году численность селькнамов составляла четыре с половиной тысячи человек. К 1924 году их оставалось всего сто, а в 1950-м уже десять, и вот в 1966 году, за год до нашего с Кэм рождения, умерла последняя чистокровная селькнамка Лола Кьепха.

Сгинули. Вымерли. Исчезли с лица — да-да, с лица — земли.

Я в течение нескольких месяцев боролся с растущей симпатией к строптивому посетителю, пытаясь гнать от себя сострадание, которое привело к смерти матери. Но разве кто-то мог закрыть глаза на давнее наследие страданий, особенно кто-то вроде меня, на своей шкуре испытавший, каково это, когда тебя внезапно вырывают с корнем из нормальной жизни? Я изо всех сил старался не растерять отвращения к нему, мне нужно было поддерживать в себе злость, но гнев теперь смягчился, поскольку я осознал, что и сам вполне мог бы поступить аналогичным образом, если бы подвергался геноциду, как его народ на протяжении почти пяти столетий. Но это дополнительный повод не выбирать — я бы не выбрал, уверен — объектом мести кого-то столь невинного, как я… Невинного, если только… Кэм заставляла меня старательно выписывать имена в длинный список похитителей, весело заявив: «Когда-нибудь мы выясним, есть ли среди них твои предки».