Книга Музей суицида, страница 269 – Ариэль Дорфман

Но Альенде здесь не было: не он обнимал этого убитого горем человека. И не было никого из тех живых и мертвых, к которым я взывал, – ни одного из них не оказалось в этом уединенном доме на краю древнего леса Эппинг-Форест.

Я был один. Больше никого. Ариэль, один только Ариэль.

Я тихо сказал ему на ухо:

– Альенде себя не убивал. Allende no se rinde. Его последние слова. Альенде не сдается. Не сдается людям, которые его предали, не сдается смерти. Он умер в бою.

Я выпалил вывод моего долгого расследования импульсивно, удивив самого себя… И это продолжает удивлять и тревожить меня и сейчас, тридцать лет спустя, когда я пытаюсь поведать эту историю, однако тогда эти слова прозвучали спокойно, продуманно, уверенно – и именно так я сейчас это вспоминаю. Ни следа импровизации, никакого намека на то, что всего за несколько часов до этого, как я и сказал Анхелике, я намеревался сообщить как раз обратное и не отступаться.

Это противоречие должно было бы наполнить меня мучительной болью. Ничуть: как только я озвучил заключение, к которому шел так долго, то почувствовал огромное облегчение – уверенность в том, что поступаю правильно.

Орта разжал руки, отступил на шаг.

Он посмотрел на меня сквозь слезы, заглянул глубоко в душу, как делал часто, – пронзил меня своими яростно-яркими глазами. Поймет ли он, что я сказал ему не всю правду? Или он так жаждет концовки, что мой разум останется непроницаемым?

– Он сражался до конца? – переспросил Орта.

– Да конца, не сдался. Взвесив все факторы, все свидетельства, я твердо убежден, что версия Адриана Балмаседы ближе всего к истине. Я разговаривал с ним два дня тому назад. Адриан находился там, в том помещении, когда в Альенде попали пули – и я полностью ему доверяю. Его вариант снимает все – или почти все – противоречия и нестыковки, которые мы отмечали. И объясняет, как военные скрыли убийство.

– А Кихон?

– Кихон – порядочный человек, он убежден в том, что говорит правду, но в его истории слишком много пробелов, слишком много нестыковок.

– Вы уверены?

– Я напишу полный отчет, Джозеф, со всеми подробностями, сразу по возвращении в Чили, но не сомневайтесь в том, что я сказал. Альенде не сдался.

Орта продолжал смотреть на меня – пытливо, пристально, – постепенно овладевая собой. Слезы прекратились, и в его глазах появился слабый свет, словно от очень-очень далекой звезды. Я надеялся, что это рассвет, а не меркнущий свет навсегда заходящего солнца.

Я постарался развить свой успех.

– Пример для всего человечества. Для меня, для вас, для… Меня тревожит только то, что эта информация усложнит структуру музея, размоет финальную идею о необходимости избежать коллективного самоубийства. Потому что, когда вы предсказывали, что я вскоре осознаю угрозу всему нашему виду… да, недавний случай в Чили убедил меня в том, что мы действительно идем по пути, ведущему к гибели. И что нам надо предпринять решительные меры, пока не стало слишком поздно.

– Да, нечто решительное, – согласился Орта, – но, наверное, не музей. Наверное, не мне проповедовать Евангелие другим, делая вид, будто я их превосхожу. За высокомерие рано или поздно приходится платить. Но хватит об этом. Я прошу прощения.

– Не за что.

– О, есть за что. Потому что мне надо было первым делом вас поблагодарить.