Книга Музей суицида, страница 176 – Ариэль Дорфман

Я невольно опустился на колени и склонил голову, словно в молитве.

Что он пытается сказать нам из-под той груды камней, где ныне покоится? Признает ли, что чилийский путь к социализму был ошибкой? Или же Альенде подтверждает свою веру в демократию, говоря, что в следующий раз у нас все получится, но что ему пришлось выйти из этого сражения, удалить себя, чтобы новые мужчины и женщины смогли выковать лучшее, более правильное решение?

Неизвестно, как долго я продолжал бы так размышлять, если бы меня не прервало мягкое прикосновение к плечу.

– Perdone, señor, pero hay otros que están esperando para saludar al Compañero Presidente.

Я вздрогнул и поднял голову. Девушка с длинным конским хвостом, в белой футболке и красной нарукавной повязке – знаке дежурных – стояла рядом. Я не отозвался сразу же, и она повторила на английском (кстати, довольно беглом):

– Извините, сэр, но вам надо идти. Другие ждут.

С самого моего приезда в Чили в 1954 году я привык, что меня относят к иностранцам, так что добродушно смирился с ее неверным определением моей национальности, встал с колен и, решив не смущать девушку указанием на ее ошибку, поблагодарил ее по-английски. Она указала на специальные автобусы, которые будут отвозить приглашенных обратно в центр города.

Когда она уже не могла меня видеть, я прошел мимо каких-то надгробий к главному входу на кладбище. Девушка была права: мне надо идти, идти дальше, сняться с привилегированного насеста, откуда я наблюдал за похоронами. И она была права и в том, что другие ждали возможности попрощаться с Альенде – там, на улицах. Пора было ускользнуть, смешаться с толпами, чьи крики становились громче и отчетливее по мере того, как я подходил ближе: множество альендистов не желали уйти домой, не оставив у памятника свои послания, гвоздики и слезы, стремились упасть на колени так же взволнованно, как я, и прошептать благодарственную молитву. Барабанная дробь волнения шла мне навстречу, стук, нелепо напомнивший мне дятла, которого Орта показывал нам с Пепе на прогулке… А может, не так уж и нелепо: ведь их сердца, их ноги, их поднятые кулаки сообщали воздуху, что они выжили, как те птицы, – несмотря на непогоду, охотников и хищников – этот народ Альенде, не пожелавший тихо исчезнуть.

Надеялся ли я на то, что, ненадолго отринув свой статус, убежав к ним, я смогу уничтожить образовавшуюся дистанцию? Или мне хотелось проверить, какие связи между нами еще сохранились, хотел ли я, чтобы мое безмолвное присутствие в этой громадной, колышущейся, потеющей, величественной массе народа доказало, что я по-прежнему ему служу?

Я вышел за полицейское ограждение, защищавшее меня от этой толпы, разделив их нетерпение и гнев на несколько минут, глупо притворяясь, что не вышел только что с кладбища, куда они направляются. Я задержался достаточно надолго, чтобы услышать, как какой-то чиновник с платформы призывает их к терпению: все смогут почтить президента Альенде, если будут мирно дожидаться своей очереди, говорил он. Весь мир на нас смотрит, давайте покажем, что мы люди цивилизованные. Но люди достаточно долго были терпеливыми – сейчас и в предыдущие семнадцать лет, а может, и вечно, они и их предки – и теперь огромной приливной волной смели полицию, чтобы столкнуться со следующей цепью, готовой пустить в ход дубинки. Не так мне хотелось закончить этот день – с синяками и, может, даже переломами, – так что я повернулся и пошел по авенида Ла-Пас, проспекту Мира, где мирным было только само название проспекта, по которому двигались все новые потоки пришедших на похороны.