Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 86 – Ариэль Дорфман

– Так значит ты?..

– Регина Сусанна Бах, сударь, ваша покорнейшая служанка. Единственная выжившая дочь Анны Марии Магдалины Бах. Последняя. Доротеи уже нет, и Элизабет, и даже Каролины. Только я осталась. Эй, у тебя такой вид, будто ты увидел призрака. Но я живая. – Она бросается вперед, хватает меня за руку. Ее рука теплая. Я не пытаюсь высвободиться. Похоже, ей это нравится. – Не призрак. Ни я, ни ты, раз мы можем касаться друг друга, Вольфганг. Ты же не против, что я зову тебя Вольфгангом?

Я был совершенно не против.

– А как насчет того, чтобы ты купил мне кружку пива и хороший кусок мяса? Я сегодня ни крошки не съела. Да и вчера мне мало что перепало.

Я согласился.

Она подбирает подол, кладет какие-то ржавые садовые инструменты в корзинку рядом с останками увядших цветов.

– Он обо мне не упоминал?

– Кто?

– Откуда мне знать? Скольких моих братьев ты встречал? Всех? Одного? Хотя бы одного должен был. Ты музыкант, они музыканты, все четверо… нет, пятеро, если считать беднягу Бернарда. Тебе должен был попасться один из них. Так все музыканты делают, мне ли не знать. Целыми днями мечтают друг о друге, восхваляют друг друга, крадут друг у друга, сетуют на то, как они бедны. Все без исключения. Так которого брата?

– Иоганна Кристиана.

– А, Кристеля! Конечно. Это я его так прозвала, знаешь ли. Малышкой не могла выговорить эту чертову сложность: Иоганн (почти всех мужчин в моей семье зовут Иоганном, Иоганн такой, Иоганн сякой, Иоганн разэтакий). Так что – Кристель, ага? Он обо мне упоминал?

– Пару раз, – говорю я.

– Чаще, чем приезжал в гости, определенно. Чаще, чем все они приезжали в гости. Ни ко мне, ни к моим сестрам, ни к моей матери. Я обижалась поначалу? Да. Ждала письма? Да. Обижаюсь ли я сейчас, жду ли чего-то сейчас? Нисколько. Правда. А правда ведь – это главное, верно? Разве не этому родители учат своих детей? Разве твой отец, твоя мать не учили тебя этому, когда ты был только чуть побольше этого червяка?

Дочь Иоганна Себастьяна Баха! С чего мне прерывать ее? Пусть выговорится, а потом наестся – пусть ест, сколько влезет в ее немаленькое тело. Я заплачу за ее обед: это будет знаком моей любви к ее брату, моей нужды в совете ее отца. И в ней совсем нет горечи, ни намека, несмотря на тяжелую жизнь и одиночество – ни капли желчи.

– Как я могу обижаться? – спрашивает она, словно может читать мои мысли, как ее брат, точь-в-точь как ее брат. – Как я могу не преисполняться благодарности? Меня растили свободной птицей в доме, который походил на голубятню: наш чудесный Таубенхаус, переполненный жизнью, люди постоянно залетали и улетали. Хоть мой отец и был очень занят: преподавал композицию, редактировал, играл, чинил органы, брал подмастерьев, отправлял других с рекомендациями на новые места – но он всегда, всегда находил время для нас, особенно для меня. Всегда говорил мне что-то ласковое.

Я иду к центру города кружным путем, а не прямо в район улицы Брюль: мы бредем по пышным общественным садам вдоль Плейссе – по променаду, который мне однажды описал Кристель как место, где он впервые полюбил природу, стыдливо краснел при виде первой девушки, которую захотел… Я не жалею времени на эту старую девицу[10], чтобы мы не дошли до моего постоялого двора слишком быстро, чтобы она могла болтать столько, сколько ей вздумается, чтобы развлекала меня: она единственная из всех, встретившихся мне в этой поездке, заставила меня выйти из моих унылых размышлений. Говори Сусанна, продолжай: твой водопад слов – это именно то, что мне нужно.