Книга Ведро молока от измены, страница 22 – Анна Былинова

Если Витя и Света были в близких отношениях, знал ли об этом Костя? Неизвестно. Если бы знал, то мог ли на почве ревности убить Свету? Получается, что мог. Но ведь, как сказала Наталья Степановна, он спал, когда она обнаружила свою дочь мертвой. Сможет ли спокойно спать человек, который несколько минут назад убил другого человека? Конечно же нет, если, конечно, он не какой-то маньяк.

Притворялся, что спит? Этого мне не узнать. Так или иначе сердце мне подсказывало, что Костя не убивал Свету. Если не Витя и не Костя, кто тогда?

На кладбище отец Прокоп заунывно прочитал молитву, отпел новопреставленную Светлану. Мы подходили, кидали комья земли в могилку. Когда мужики принялись работать лопатами, мне стало так тоскливо, что слезы сами покатились из глаз. Я подошла к Наталье Степановне и обняла ее. Вдвоем мы тихо плакали, пока зарывали могилку. После того как вырос холмик из земли, баба Шура Клопиха, появившаяся из ниоткуда, подошла и бережно положила на него огромную охапку цветов. Все ахнули. Никто этого не ожидал. Обкладывая цветами холмик, она бормотала:

– Вот, девонька, тебе. Чтоб на том свете дорожка у тебя была из цветов. Чтоб благоухала ты.

Заголосила Наталья Степановна. Прижимая бледного Васеньку, сына Светы, одной рукой, другой она закрывала себе рот, но тщетно, плач ее коробил всем души. Все начали всхлипывать, промокать белыми платочками глаза. В какой-то момент я зачем -то повернулась к воротам кладбища и увидела спешно удаляющуюся мужскую фигуру. Витя Шмелев.

После похорон и поминок люди долго не уходили. Толкались во дворе, тихо переговаривались, курили, качали головами. Всем еще хотелось побыть на, так сказать, «интересном мероприятии». Свадьба ли, похороны ли, – для деревенского люда какое-никакое развлечение.

Зорко следил за людьми Прошка – пастух, стоя возле дровней и засунув руки в карманы. С тихим смехом что-то рассказывала стайке женщин тетка Маша Шамова. Не может она чтобы не смеяться. Даже на похоронах найдет, какую байку рассказать. Не замолкали двое закадычных друзей – дядя Федя и дядя Миша, уже изрядно подпившие и гордые тем, что копали могилку, посмеивались и, перебивая друг друга, вещали о том, как уснулина кладбище, а потом напугали самого отца Прокопа. С их слов выходило, что отец Прокоп – личность, оказывается, очень романтическая, – устроил себе свидание возле кладбищенских ворот, стоял, обжимался с Ксюнькой Куприяновой, а тут они, мол, вынырнули прям из-за крестов и всю малину влюбленным испортили и так напугали их, что отец Прокоп могучей Ксюньке аж на руки запрыгнул.

– А можа! – неприлично громко закричал дядя Миша, задыхаясь от восторга: – А можа Ксюшка своей грудью подкармливает батюшку?! Можа они и встречаются тайком возле кладбища, шоб никто не заподозрил, что батюшка молока грудного любитель?! А?

Все прыснули откровенно, уже не стесняясь. Сложив на груди могучие руки, Ксюнька прогудела:

– А можа ты заткнешься, дядя Миша! Чтоб тебе собака язык твой болтливый вырвала!

Сам священнослужитель, глядя на них, поминутно цокал языком и осуждающе тряс жидкой бороденкой. Но те не замечали его, да и вообще никого не замечали. Наконец, Прошка подошел к ним и что-то тихо сказал. Дядя Миша и дядя Федя смолкли, стушевались и гуськом, друг за дружкой двинулись к калитке.