Книга Горничная. Плата за ошибку, страница 18 – Мари Скай

Мой мир сузился до размеров «Гранд-Этуаль». Он стал вселенной с четкими, жестокими законами и странной, извращенной безопасностью. Я больше не была той дрожащей новенькой в грубой униформе. Я была «той самой Ариной». Мифом среди горничных, призраком, которого все боятся и ненавидят шепотом. У меня была карта, открывающая все двери, и телефон, который мог заставить замолчать любого менеджера. И был он. Артур.

Дни выстроились в шаткий, болезненный ритм. Утром я навещала брата. Клиника, куда его перевели, была невероятной — тихой, стерильной, с видом на парк. Лечащий врач, профессор с мягкими глазами, говорил сложными терминами, но суть была ясна: прогресс есть. Деньги, которые пачками появлялись на специальном счёте, стирали все очереди, все ограничения. Мама перестала плакать по ночам. Она смотрела на меня с обожанием и тревогой, спрашивая, не слишком ли я устаю на своей «ответственной работе в администрации отеля». Я говорила «нет» и целовала её в щёку, чувствуя, как под дорогим шёлком блузки скрываются следы его зубов.

Затем я возвращалась в отель. Моя формальная должность — «ассистент по спецобслуживанию VIP-этажей» — была пустым звуком. Моей реальной работой было быть готовой. Всегда. Телефон мог завибрировать в любой момент, и на экране вспыхивало короткое: «2801. Сейчас». Или просто: «Лифт».

Лифт. Этот зеркальный куб стал ареной для одной из наших самых частых игр. Он поднимался с первого на двадцать восьмой этаж ровно сорок семь секунд. Этого времени ему, как правило, хватало. Он прижимал меня к зеркальной стене, его руки задирали мою юбку, а его рот заглушал любой звук, который я могла издать. Это был быстрый, яростный, почти грабительский акт обладания, после которого он поправлял галстук, а я, дрожа, пыталась привести в порядок разметавшиеся волосы, пока двери не открывались в его прихожую. Он называл это «утренним кофе». Я научилась кончать за эти сорок семь секунд, молча, стиснув зубы, просто чтобы он видел, как у меня темнеют глаза и подкашиваются ноги. Это, кажется, доставляло ему особенное удовольствие.

Но его кабинет… Это был настоящий храм его одержимости. Здесь время теряло смысл. Он мог отменить совещание, отключить телефоны, опустить шторы. И начиналось. Иногда это была медленная, почти невыносимая пытка нежностью,когда он часами исследовал моё тело языком и губами, как будто пытался запомнить на вкус каждый сантиметр. Иногда — буря, которая сметала со стола бумаги, опрокидывала кресла, прижимала меня к холодному стеклу окна на виду у всего города, которого мы, за плотными шторами, не видели. Он разговаривал. Шептал на ухо безумные вещи: что мой стон, когда я кончаю, звучит как сломанная скрипка; что запах моей кожи сводит его с ума с того самого дня в отделе кадров; что он заказал духи с нотами моего пота. Он ревновал. К тени. К моим мыслям о брате. К несуществующим мужчинам из моего прошлого. Его ревность выливалась в новую волну жадности, в ещё более глубокое, требовательное проникновение, в слова: «Только моя. Слышишь? Ничья больше».

И я… я жила в этом безумии. Тело моё стало ему подвластно абсолютно. Оно отзывалось на его прикосновения с постыдной готовностью, предавая меня снова и снова. Внутри же копилась странная смесь: благодарности за помощь брату, животного страха перед ним и перед Крюгером, и чего-то тёмного, липкого, что было похоже на зависимость. Он был моим дьяволом, моим спасителем, моей тюрьмой и единственным убежищем. Я ненавидела эти минуты слабости, когда, рыдая от очередного оргазма, прижималась к его груди, а он молча гладил мои волосы, будто успокаивая испуганного зверька.