Книга Испытание. Цена любви., страница 57 – Ирина Чардымова

И на следующий день он пришёл снова.

И послезавтра.

Так прошла неделя. Потом вторая. Максим появлялся каждый день, иногда утром, иногдавечером, но всегда находил время навестить меня. Он возил меня в клинику на перевязки, приносил еду, когда замечал, что я забываю поесть, просто сидел рядом, когда видел, что мне тяжело.

Мы разговаривали: о книгах, о музыке, о погоде. О моей жизни, вернее, о той её версии, которую я придумала, тщательно обходя острые углы правды.

И с каждым днём, с каждым разговором, с каждым его взглядом я чувствовала, как проваливаюсь всё глубже. Как Максим становится мне ближе.

Как я начинаю ждать его прихода, прислушиваться к шагам на лестнице, замирать, когда звонит телефон.

И с каждым днём я чувствовала себя всё паршивее.

Потому что он был настоящим, искренним, открытым. А я ложью от начала и до конца. Каждое моё слово, каждая улыбка, каждый взгляд были частью спектакля, игрой, в которую я играла ради денег.

Несколько раз я была на грани срыва. Хотела всё бросить, всё рассказать, покончить с этим кошмаром. Особенно когда он смотрел на меня с такой нежностью, что у меня болезненно сжималось сердце. Когда касался моей руки, и я чувствовала, как по коже разбегаются мурашки. Когда говорил что-то смешное, и я ловила себя на том, что смеюсь по-настоящему, забывая на мгновение о своей роли.

«Брось это, – шептал внутренний голос. – Признайся! Скажи правду! Ты не можешь так больше!»

Но потом я звонила доктору, как делала это регулярно, каждый день, и его слова возвращали меня к жестокой реальности.

– Состояние вашей мамы ухудшается, – говорил он ровным, профессиональным тоном, за которым я слышала плохо скрываемое сочувствие. – Нам нужно действовать быстрее. Времени остаётся всё меньше.

И тогда я сжимала зубы, глотала подступающие слёзы и напоминала себе, зачем я здесь. Зачем терплю эту пытку. Зачем предаю человека, который не сделал мне ничего плохого.

Ради мамы! Ради её жизни! Ради шанса, что она выживет!

Разве это не оправдывает всё?

Но почему-то с каждым днём я всё меньше верила в это оправдание.

На исходе второй недели, когда нога уже почти не болела, и я снова могла ходить нормально, Максим пришёл вечером. Он выглядел усталым, видимо, у него был тяжёлый день, но он всё равно улыбнулся, увидев меня.

– Как нога? – спросил он, как обычно, проходя на кухню и выставля на стол купленные по дороге продукты.

– Намного лучше, – ответила я, и это была правда. – Анатолий Петрович говорит,что через пару дней можно будет снять повязку совсем.

– Отлично, – он присел рядом на диван, и я почувствовала знакомое тепло его присутствия. – Значит, скоро ты сможешь ходить куда захочешь.

Мы помолчали. Я чувствовала, как он смотрит на меня, и не решалась поднять глаза. Последние дни между нами словно что-то изменилось, появилась какая-то новая близость, интимность, которая одновременно притягивала и пугала меня.

– Нина, – позвал он тихо, и в его голосе прозвучало что-то новое. Что-то, от чего у меня ёкнуло сердце. – Я хотел спросить…

Я подняла взгляд и встретилась с его глазами. Они смотрели на меня так тепло, так нежно, что у меня перехватило дыхание.

– Я хочу пригласить тебя завтра ко мне… на ужин, – сказал он, и я увидела лёгкую неуверенность в его взгляде, словно он боялся отказа. – Я хочу… я хочу провести с тобой вечер. Нормальный вечер, не в больнице и не в этих четырёх стенах. Просто мы вдвоём, ты и я.