Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 33 – Дарья Иорданская

– «Там ступа с Бабою-Ягой идет, бредет сама собой», – насмешливо процитировал Мишка. – Вы, маменька, скажете тоже. Что же, от самой Ялты на помеле лететь? Поездом надежнее, спокойнее, да и… подумать можно.

– Ну о чем, о чем ей думать?! – всплеснула руками мать.

Это не сегодня началось и даже не одновременно с тем, как начала Олимпиада терять силу. С детства это было: ее игнорировали, не замечали, говорили в ее присутствии так, точно Олимпиада – стул, или коврик, или пташка неразумная. В детстве ей даже казалось, что так и надо, ведь дети должны почитать родителей. Потом настало отрочество, юность, замужество, а ничего не изменилось. И Штерн перенял эту манеру, говорил о чем вздумается, ругал ее, не глядя в глаза. Кто она?

– Как вам Крым, Олимпиада Потаповна?

Вопрос Лихо, заданный с искренним интересом, заставил Олимпиаду вздрогнуть и поднять голову.

– Море красивое.

– О, – встряла вновь мать. – Были вы там, Нестор Нимович?

– И не единожды, – ответил Лихо, продолжая между тем смотреть на Олимпиаду.

Странное чувство возникло: он знает. Знает, что силы оставили ее. И не то чтобы сочувствует… Вроде бы как-то досадует.

– Мне случалось сопровождать государя несколько лет назад, даже в регате поучаствовать. Но я, честно говоря, моря не люблю.

– Ну так, Нестор Нимович, каждому-то свое, – улыбнулась мать. – А в городе что же, все спокойно?

Лихо отвел наконец взгляд, и точно выдернули штырь, на котором держалась вся Олимпиада. Ей стоило немалого труда держать спину прямо.

– Пока, Акилина Никитична, вам тревожиться не о чем.

Они заговорили о городских новостях, о людях, которых Олимпиада должна была знать, да вот беда, не помнила совершенно. Еще о чем-то. Все мимо ушей. Только об одном она думала: поскорее бы ужин этот закончился и можно было уйти в свою спальню.

Но после ужина пришлось перебраться на веранду, где накрыто было к чаю. Заваривала Марфа, а это всегда выходило у нее плохо. Сделав единственный глоток, Лихо поморщился, чашку отставил и посмотрел на мать.

– Могу я поговорить с Олимпиадой Потаповной наедине?

Ее саму никогда не спрашивали. Однажды вот так же Штерн заявился в дом, переговорил с матерью, с отцом – мнение последнего было менее важно, – а потом вывел ее в сад и поставил перед решенным фактом. Брак.

– Если вы не возражаете, Олимпиада Потаповна… – Лихо указал на сад. – Пройдемся?

Сиренью пахло, еще – разрытой землей и близким дождем. И электричеством, разлитым в воздухе. Гроза будет. Лунного света и света из окон вполне хватало, чтобы пройти по дорожке, не рискуя споткнуться. Молча дошли до старой искривленной яблони, Олимпиада коснулась ладонью ее шершавой шкуры, изъязвленной временем, и спросила:

– О чем вы хотели говорить?

– Это только формальность, Олимпиада Потаповна, вам волноваться не о чем, – ответил Лихо спокойно. – Ответьте, знали ли вы о делах своего мужа, Василия Штерна?

Олимпиада погладила ствол. Раньше она чувствовала течение внутри дерева соков, жизнь, поднимающуюся от корней, формирующую крону, завязывающую плоды. Сейчас это было просто старое дерево.

– И да, и нет, Нестор Нимович.

– И как это понимать?

Олимпиада обернулась. Луна отражалась в зеркальных глазах Лихо, отчего они странно мерцали. Жутковатое вышло зрелище. Впрочем, отчего бы не быть жутковатым члену Священного Синода, у которого такая власть и над людьми, и над ведунами, и над всякой расшалившейся нежитью.