Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 127 – Дарья Иорданская

– Где Лихо?

Потянувшись изящно, кот спрыгнул и последовал за ней.

– Нет его, голубушка. На расследование ушел.

Помешкав немного, Олимпиада распахнула дверцы шкафа, вытащила первое попавшееся платье и начала одеваться.

– Жива девица Семенова?

– Что с ней будет-то? – Кот фыркнул. – Жива, пьет квасок, пирожки с жабятинкой кушает да нахваливает.

– Беги к Мишке… – Олимпиада, натягивающая чулок, замерла. – Нет, Мишка только разозлит Обдериху. Сама пойду.

– Посреди ночи? – Кот покачал головой.

– Ничего со мной не случится, – отмахнулась Олимпиада, впрочем, ни малейшей не испытывая в том уверенности. – Я ведьма, хоть и бывшая, так что мы с ней обе, почитай, Соседки. Но надо бы все же эту Обдериху чем-то задобрить… Что ей отнести в подарочек, а, Барс?

Кот, элегантно извернувшись, лизнул кончик своего хвоста. Потянулся всем своим телом. Сел, постукивая лапкой по полу в жесте удивительно человеческом.

– Хм-м-м-муррр. Шаль ей подари. Какой бабе будет шаль-то не по нраву?

Олимпиада усомнилась про себя, что Обдериха – здоровенная нагая баба, обитающая спокон веку в бане – нуждается в шали, но все же вытащила из ящика за неимением лучшего варианта изумрудно-зеленый павловопосадский платок. Подарил его ей когда-то Штерн, соблюдая какие-то свои ведьмачьи формальности, подарил без малейших чувств, без желания сделать приятное, и потому Олимпиада платок этот ни разу не надевала, несмотря на красивый его цвет и узор. Но вот и он сгодился. Аккуратно свернув его и убрав в небольшую холщовую сумку, Олимпиада поспешила вниз.

Ночные улицы погружены были в безмятежную тишину, лишь изредка нарушаемую шелестом листвы и треском ветвей в палисадниках. Самого разного рода ночные обитатели, конечно, не спали, но по большей части заняты были обычными делами, бытовыми, совсем как люди. Озорничали Соседи в Загорске редко, да и вообще пришло вдруг Олимпиаде на ум: город всегда был тихим местом, в котором не происходило ничего существенного и уж тем более – ужасного. И вдруг различные происшествия посыпались, как из прохудившегося мешка! Штерн ли держал своею черной волей разного рода разбойную нечисть и дурных людей в узде? Или тому была иная причина? Или же Олимпиада все это придумала, сочинила на пустом месте.

– Сюда, сюда, голубушка, – промурлыкал Барс, сворачивая к небольшому тихому дому, окруженному полуразобранным забором. Дыры были такие, что протиснуться мог не только крупный кот, но и Олимпиада. – Тут срезать можно и – напрямки, напрямки.

Дорога «напрямки» была, конечно, удобна для кота, Олимпиаде же пришлось продираться через густой кустарник, через проломы в заборах, где доски щерились острыми зубами в раззявленной пасти. Не один раз хотела она свернуть обратно на улицу, но дорога словно сама вела ее. Наконец город остался позади, и перед Олимпиадою раскинулось широкое поле, усыпанное росой, серебрящейся в лунном свете. Откуда-то доносилась протяжная хороводная песня мавок; в разнотравье шелестело что-то. Сова ухала. Лунный свет, которого еще совсем недавно и в помине не было, заливал все вокруг, превращая пейзаж в картину художника Куинджи, и полуразваленная баня впереди оборачивалась весьма живописной мазанкой. В окошках горел свет, желтый, с красноватым отливом, очень теплый, а из трубы вырывались облачка светлого дыма.