Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 249 – Евгений Бочковский

Мне вспомнилась история с сережкой миссис Фоден, благополучно разрешенная ее замечательным супругом. О таком муже мечтает всякая женщина. Я должен быть как минимум не хуже, тем более если вода как слеза… Должен хотя бы ради того, чтобы слезы Мэри остались в прошлом…

Констебль всё так же не спускал с меня глаз, сторожа́, как тюремщик, любое мое движение. Рука опустилась в карман и нащупала что-то твердое. Это был ключ. До моста оставалось каких-то полсотни ярдов…

Из записей инспектора Лестрейда

Утром следующего дня мы узнали, что Бартоломью Шолто свел счеты с жизнью у себя в камере, так что на предстоящем процессе он уже не выступит. По счастью, он сдержал обещание и, перед тем как совершить последний в жизни решительный шаг, подробно записал всё, о чем его просили. Там много любопытных подробностей, проливающих свет не только на хитроумие его замысла, но и на характер этого незаурядного человека. Свой уход из жизни он никак не прокомментировал, оставив лишь смутный намек в конце своих записей. Лично я склонен думать, что такой выбор вряд ли можно назвать его личной трагедией. Шолто досконально изучил свои шансы, взвесил все за и против и решил, что нечего попусту тратить время. Умереть сразу или дожидаться процесса в заключении, пройти через унижения незадачливого убийцы и вора на суде и всё равно в итоге отправиться на тот свет. Логика снова не отказала этому холодному и в высшей степени рациональному человеку. Трагедия случилась гораздо раньше ошибок, на которые он сетовал и которые привели к его разоблачению, хотя вряд ли он согласился бы с этим утверждением. Мне же остается только посочувствовать тому, кто при всей чудовищности содеянного вызывал у меня определенную симпатию.

Вслед за вестью о смерти пришли подробности. Заключенный воспользовался предметами своей одежды и был обнаружен повесившимся, когда надзиратель открыл дверь камеры. Выданная ему бумага была полностью исписана мелким убористым почерком. Усталость не помешала покончить с делом, о котором он проговорился своей последней фразой. Уверен, не только мне она зацепила слух, однако Бартнелл сначала не позаботился принять должные меры, а потом явно переусердствовал, изображая досаду от такого исхода.

И теперь остается лишь привести здесь некоторые отрывки из оставленных покойным откровений, которые лучше меня дополнят портрет этого человека, опишут все не освещенные ранее детали его плана и явятся подходящим завершением этой истории.

«Не скажу сейчас точно, когда в моей голове окончательно сложился план, с помощью которого я собирался сократить число участников дележа до самого возможного минимума. Я размышлял об этом годы, начав прикидывать так и эдак почти сразу после смерти отца, как только мы с Тадеушем бросились, как взбесившиеся кроты, уничтожать прекрасный вид парка Пондишери-Лодж. Я понимал, что сильно рискую, поскольку в любом случае буду рассматриваться полицией как главный подозреваемый. Для того чтобы меня не разоблачили, требовалось не только предоставить твердое алиби, но и направить ищеек по ложному следу, предъявить им подходящего злодея. Я хорошо помнил, что, когда встревоженная дочь капитана Морстена приехала в Пондишери-Лодж повидаться с нашим отцом, она показывала ему странную бумагу из записной книжки пропавшего. На ней стоял тот самый «знак четырех», по поводу которого сейчас в газетах столько шуму. Позже, когда отец получил письмо, потрясшее его до полусмерти, оно было подписано тем же знаком. Тадеуш не случайно считал меня любимчиком отца. Отец действительно больше и охотнее общался со мною, так как видел во мне многое от себя, а брата не воспринимал всерьез. От него я и узнал это имя – Джонатан Смолл. Оно принадлежало заключенному тюрьмы, в которой служил отец вплоть до своей отставки. Подумать только, недоумевал я, какого-то несчастного каторжника мой отец боится больше смерти! Насколько всё серьезно, я осознал только тогда, когда за нею и спрятался мой несчастный родитель. Практически сразу, захирев за несколько недель, едва только новость о том, что каторжник превратился в беглого каторжника, дошла до него в том самом письме. Отец не перенес одной лишь мысли о близящейся каре, потому что именно это и только это несла в себе предстоящая встреча со Смоллом. В отличие от него, я не собирался сдаваться. Даже после того как он умер, не сообщив нам, где спрятаны сокровища.