Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 119 – Евгений Бочковский

– Какую ногу заменял протез? Как там в отчете у Джонса сказано?

– Он угадал, но это неважно. С половинными шансами и я бы рискнул.

– Почему вы думаете, что угадал, а не знал? – насторожился суперинтендант. – И почему это неважно?

– Мне была нужна его реакция.

Из дневника доктора Уотсона

После того как я увидел Желтое Лицо впервые, мне казалось, что ужаснее открытия выпасть на долю смертного не может. Я был уверен, что познал лик антихриста, вживую повидался с дьяволом, обнаружил сторону, откуда адский вихрь грозил всему человечеству если не физическим уничтожением, то уж точно сокрушением его нравственной сущности, прельщением мраком. Меня нисколько не смущало мое паническое бегство. То, что я не сошел с ума, не провалился сквозь землю, не взорвался от соприкосновения с тем, кто так всемогущ в своем греховном воплощении, а дважды сумел вырваться из адской ловушки, виделось мне не только проявлением мужества, но и приобретением настоящего религиозного опыта. Как великие праведники прошлого, святые на заре христианства, я прошел испытание то ли страхом, то ли искушением, но мой успех был тем удивителен, что в отличие от иссушенных аскезой старцев меня, к сожалению, до сего момента никак нельзя было назвать истинно верующим или хотя бы стабильным прихожанином, исправно посещающим церковь. Мне трудно вспомнить, когда я в последний раз там бывал, но могу точно сказать, что при Холмсе этого не случилось ни разу. С первых дней знакомства я подпал под влияние его прагматического ума, саркастически оценивающего всё, что выходит за пределы логики. Но теперь, когда я спас свое божественное предназначение, избежал увода беззащитной души в лагерь, враждебный всему сущему, мною сделан такой гигантский шаг на пути к абсолютному перерождению, что остановиться на этом и застрять, как и прежде, в рядах даже не атеистов (по сути, так же истово верующих, но в пустоту), а просто безвольных равнодушных агностиков будет равносильно отступничеству, грехопадению. Решено, думал я, теперь, что бы ни говорил Холмс, я не пропущу ни одной службы, изучу суть и содержание обрядов, возьму почитать у миссис Хадсон Библию. Медлить нельзя. То, что я увидел, подтверждает приближение судьбоносных для человечества событий, предреченных древними пророчествами. Ко мне протянулось ужасающее щупальце. Зло перешло к делу – к борьбе за людские души, – и первыми мишенями станут неокрепшие, без почвы под ногами, с зыбкими представлениями о черном и белом. Успокаивающие себя существованием разных оттенков, переходных цветов и объективной необходимостью компромиссов. Слишком лояльные к собственным послаблениям, гораздо охотнее прощающие не другим, а себе, проявляющие настоящие творческие способности в отношении границ, установленных заповедями. Я в их числе, значит, пора заняться спасением души, а если понадобится, и умерщвлением греховных позывов, наказанием плоти. Быть может, я еще войду в историю как человек, возродивший флагеллантство, когда появлюсь на улице в одном брэ и стану бичевать себя бичом или хлестать хлыстом, в зависимости от того, что удастся изыскать быстрее.

Так я рассуждал, пока не выяснилось, что в гляделки со мной играл не всемогущий Князь тьмы, а человек азиатского происхождения. Но странное дело, от этой новости мне не стало легче. Было в этом дикаре нечто особенное, непередаваемо отталкивающее: сам он, своей мелкотой напоминающий насекомое, и его способ убийства. Бесшумный и безжалостный. Его обездвиженные жертвы умирали в адских мучениях, скрытых от глаз под коркой оцепенения, а сам он был лишь бездушным исполнителем, чью руку направляла воля Смолла, злобным не из отношения, а сугубо инстинктивно. Его злоба имеет столь древние корни и сам он настолько примитивен, что обвинять его в безнравственности было бы так же глупо, как ругаться с вулканом в стадии извержения или взывать к совести водопада. Он – машина, исполняющая казнь. Бескровная гильотина, в аккуратности которой нелегко углядеть что-либо привлекательное. Но самое главное, последние шансы на то, что имело место дурацкое совпадение, исчезли. Дикарь показался в том же окне, где перед тем промелькнула фигура Мэри. Она ходит сюда не для чего-то другого, она видится именно с ним. Но андаманец не расстается со своим обожаемым предводителем. Значит, Смолл там же в доме, но держится осторожнее и не подходит к окнам, тогда как желтолицему коротышке всё в Лондоне в диковину и он с любопытством обезьяны не отлипает от прозрачного стекла.