Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало, страница 197 – Евгений Бочковский

– Но ведь именно с гуманизмом связаны Ренессанс и эпоха Просвещения! – охнул я. – Зарождение науки. Все последующие изобретения, открытия…

– Явились гибельной ловушкой! – отрезал Холмс с мрачным удовлетворением. – Чем больше человек изобретал и познавал всяческие явления, тем глупее и беспомощнее становился. Таков парадокс. Смотрите, как поразительно всё совпадает, и еще раз взгляните на диадему, чтобы убедиться: другого объяснения не существует в помине. Все эти ваши ученые, конечно, хороши. Я и не отрицаю некоторую пользу от них, но меня поражает, насколько вы готовы преклоняться перед их смехотворными открытиями. Вы почитаете человека, который не сумел обезопасить себя даже перед яблоней. И похвалялся полученной шишкой, возвел свою неуклюжесть в закон: мол, если он еще раз посидит здесь в тенечке в период урожая, то, по всей видимости, снова получит по голове. Да я бы постыдился в таком признаваться! Но нет же, он еще и знаменит, благодаря таким, как вы, – всем, кто его чтит. Понятно и без закона, что яблоко должно лететь вниз, а не вверх, непонятно только, как оно его не убило с такой высоты. Этому вашему Ньютону чудом повезло, вот что я скажу, он – дитя малое по сравнению с Ричардом, потому что Ричард как человек Средневековья на его месте под яблоней непременно был бы в шлеме, да еще с опущенным забралом. Все эти ваши натуралисты, естествоиспытатели и прочие мошенники понаизобретали кучу лишнего, они всех нас больше запутали, чем принесли пользы. Оттого и нынешний упадок. И ведь что интересно! Я давно подозревал это, но недостаточное знание истории, признаться, порядком мешало мне сформулировать такое утверждение. Благодаря вашей сегодняшней лекции, а также диадеме всё встало на свои места. В вашей голове вся эта историческая и культурная дребедень пылится без дела. Вы только охаете и пускаете слезы умиления. Я же, послушав вас всего каких-то полчаса, мгновенно сформировал трезвую теорию, потому что обладаю способностью анализировать информацию, попросту говоря размышлять.

Пока лилась эта речь, я как недавний лектор испытывал самые противоречивые чувства. С одной стороны, я не мог не порадоваться своей роли в обращении этого человека в культурную стезю. Мои уроки не пропали зря! С другой стороны, это обращение приняло такой неожиданный оборот. Как бы то ни было, все мои попытки возражать Холмс неизменно пресекал предложением еще раз взглянуть на диадему, чтобы «всё стало ясно окончательно», или даже примерить ее, чтобы «развеялись последние сомнения». Этот довод крыть было нечем. Что и говорить, размер головного мозга превыше всего. Здесь наши научные знания способствовали согласию.

И всё же Холмс при всей заразительности своих аргументов не убедил меня до конца, а значит, загадка размера диадемы оставалась неразгаданной. Может, секрет кроется в уродстве Глостера? Я взялся припоминать бесчисленные физические недостатки последнего Йорка. Их было такое множество, что, дабы ничего не упустить, пришлось обратиться за помощью всё к тому же Шекспиру. Что и говорить, портрет откровенно удручал, но и невольно внушал уважение. Каким образом с таким обилием недугов злодей Ричард мог не только творить свои злодейства, но и вообще хоть как-то существовать без помощи сиделки, для меня было непостижимо. Может быть, потому его и запомнили вечным всадником на боевом коне, что передвигаться на ногах для него было непосильным делом? И не потому ли, как настаивал Холмс, забрало его шлема было вечно опущенным, что солнечный свет невыносимо терзал его подслеповатые слезящиеся гноем глаза, а ветер заставлял шелестеть струпья мертвой кожи на щеках? Может, копье служило чем-то вроде костыля или посоха для опоры, а доспехи удерживали воедино тело, которое иначе попросту рассыпалось бы в труху?