Книга Клан, страница 40 – Кармен Мола

Мадрид, 1991

Аурелио Гальвес смотрел из окна гостиницы «Палас» на здание Конгресса. В дверях толпились репортеры с камерами в руках, внутри, скорее всего, проходило пленарное заседание, возможно даже с участием председателя правительства Испании: хотя Гальвес и не видел, чтобы он входил, но для этого существовали подъезды боковых улиц. Как-то раз, вскоре после окончания академии, ему довелось пожать руку самому Фелипе Гонсалесу. Теперь, когда он стал претендовать на ответственные должности в Корпусе, которые обычно достаются отнюдь не самым успешным полицейским, но тем, кто успешнее всех вращается в нужных кругах и меньше всех смущается, шагая по мягким, предназначенным для настоящего начальства коврам, – теперь он мог рассчитывать на новые встречи.

Он открыл холодильник и достал миниатюрную бутылку «Чивас». Вылив ее содержимое в стакан и не добавив ни льда, ни чего-либо другого, он закурил «Дукадос». Гальвес обещал жене бросить курить, но сегодняшний день для этого явно не годился. Он снова подошел к окну, чтобы еще раз взглянуть на действо, разворачивающееся в дверях Конгресса, – на тот мир, к которому он постепенно приближался, частью которого почти стал. Однако этот желанный мир раздражал его фальшивым пафосом, игрой политиков и журналистов, наводнивших страницы газет бесплодными дискуссиями, постоянно толкующих о моральном превосходстве демократии с позиции более развитых, прогрессивных и гуманных граждан, чем жители третьего мира.

В Африке он был только один раз, сопровождая по делам Сипеени, но пыль и грязь улиц Монровии, война и четыре тысячи трупов, плававших в лагуне рядом с аэропортом, показались ему честнее, чем фарс демократии в Европе. Обоими мирами правила жажда денег и власти, но не методы достижения этих целей отличали Испанию от Либерии: просто в Африке все делалось при свете дня, а в Испании, да и во всей Европе – украдкой. Именно туда и привели их всех обстоятельства: на задворки, в подвал. И там же обрел величие человек, которого сейчас дожидался Гальвес, – величие такого рода, что его больше боялись в Европе, чем в Монровии. В Африке он считался военным вождем, в Испании – обычным человеком, отцом семейства и законопослушным гражданином, но под этой личиной скрывался монстр.

Наконец раздался долгожданный стук в дверь. На пороге стоял он, Сипеени. Гальвес и не помышлял произносить его имя вслух, запретив себе это раз и навсегда, чтобы оно случайно не сорвалось у него с языка в присутствии тех, кому его знать не полагалось. Они дружески обнялись, и Гальвес предложил гостю сесть и выпить виски, но тот отказался. Благодаря отличному костюму, дорогим часам и идеально выбритым щекам Гальвес больше напоминал депутата Конгресса, чем полицейского, каковым на самом деле являлся. Сипеени же, наоборот, выглядел как рядовой обитатель спальных районов Мадрида: джинсы, застиранная ковбойка, неаккуратная, давно не стриженная шевелюра. Невозможно было догадаться, что главный из них – этот замухрышка и что он сказочно богат.

– Фабрика в Алаве с поставками не подвела, – поспешил отчитаться Гальвес, прежде чем Сипеени успел что-то спросить. – Товар прибыл в Мадрид, мы держим его на складе в Вальекасе, но перемещать дальше пока небезопасно.