Книга Синдром Медеи, страница 88 – Наталья Солнцева

Он нетерпеливо постучал. Она молча впустила его, на нее будто столбняк нашел. Глинский сбросил в прихожей куртку и мокрые кроссовки, без приглашения уселся на диван в гостиной. Бледный желтый свет торшера придавал его лицу землистый оттенок, глаза ввалились.

– Хотел поспать пару часов, – заявил он. – Не смог. А как ты? Удалось отдохнуть?

Грёза опустилась в потертое кресло, сложила руки на коленях. Она не ответила. Глинский, казалось, спрашивал без всякой цели. Для вежливости. Он держал какой-то согнутый вдвое большой конверт, не зная, куда его девать.

– Вот, взгляни, – протянул он конверт Грёзе. – Это письмо.

– Мне?

Глинский опустил глаза.

– Полагаю, ты должна первой прочитать его.

Она послушно взяла конверт. Надпись «Господину Ф. П. Ирбелину, лично», испугала ее.

– Чужое письмо… я не могу. Где ты его взял?

– Женщина, которая его написала, мертва, – ровно произнес Жорж. – Она нас не осудит. Читай.

– Ты вскрыл письмо, адресованное Ирбелину?

– Потом, – тряхнул головой Глинский. – Я все объясню потом. Конверт открыл я, так что твоя совесть будет чиста.

Поддаваясь его натиску, Грёза достала исписанные взволнованным почерком листы.

«Фэд, дорогой мой, вот и все! Все закончилось. Если ты читаешь эти строки, значит, меня больше нет в мире, где мы с тобой встретились и полюбили друг друга. Я наконец свободна! И могу высказать все, что так долго таила от тебя… и от себя.

Помнишь наши свидания в твоей мастерской под крышей, где мы были так счастливы? Если бы меня попросили описать Эдем, я бы сказала, что он пахнет красками, заставлен неоконченными картинами и пустыми холстами, которые ждут прикосновения Мастера. Я бы сказала, что из его окон открывается божественный город, в сердце которого родилась наша любовь. В райском яблоке заключена вся суть жизни, но я поняла это слишком поздно. Мы вкусили от него, но оказались неспособны оценить этот дар. И нас изгнали! Мы целовались, но в тех поцелуях уже чувствовалась горечь. Мы сливались в объятиях, но в самых упоительных мгновениях уже таилась тоска. Так в самой жизни кроется смерть, именно это придает ей неповторимую и мимолетную прелесть. Наверное, цветы так хороши, потому что их век короток. Представляешь, если бы их высекали из камня и мы были бы обречены любоваться ими вечно?!

Когда мы расстались, я возненавидела тебя, возлюбленный мой. Моя ненависть проросла из любви, как прорастает из нее все сущее. Я металась, как смертельно раненая тигрица, страстно желая только одного – загрызть тебя, напиться твоей крови, захлебнуться ею! Одержимая местью, я искала спасения и не находила. Я искала утешения, но напрасно. Я проклинала и призывала тебя, мой единственный! Я жаждала твоих ласк и твоей гибели. Прощения не прошу.

Жизнь потеряла для меня смысл, и я влачила жалкое существование «живого трупа», как бы чудовищно это ни звучало. Я смотрела – и не видела, слушала – и не слышала; я двигалась, как заведенная кукла, и мне удавалось обманывать окружающих меня людей, прикидываясь такой же, как они. Мне все опостылело! Я вымаливала себе смерть, и провидение оказало мне услугу – я попала в автомобильную катастрофу, но осталась жива. Я была прикована сначала к больничной койке, потом к инвалидному креслу, но мои физические мучения не заглушили душевных страданий. Увы! Жертва оказалась напрасной.