Книга Обольстить Минотавра, страница 145 – Наталья Солнцева

Несколько раз он хватался за трубку и, сжав зубы, клал ее на место. Взбучка ничего не даст, только вызовет очередную обиду и посеет семена враждебности между ним и сыном. А это сейчас ни к чему.

С портрета в роскошной золоченой раме на Петра Даниловича смотрела Феодора – слегка укоризненно и высокомерно. Художник, хотя и писал невестку с фотографии, сумел уловить ее редкую индивидуальность, сочетающую в себе подавленную страсть, незаурядный ум, волнующую женственность и жажду жизненного реванша. Феодора бросала судьбе вызов, пыталась отвоевать у нее то, чем ее обделили.

– Душенька, – шептал Корнеев, глядя на портрет. – Тебе не нужно меня убивать. Я у твоих ног и готов сложить к ним не только голову, но и свои миллионы. Что мне в них? Я насладился богатством, исчерпал радость от приобретения всевозможных вещей, домов, акций, заводов. И понял, что не испытал в жизни чего-то главного, а скоро мне придется уходить, таким же, каким я пришел в этот мир – нагим, беспомощным, с пустыми руками. Что я смогу взять с собой в бесконечное странствие? Воспоминание о нашей любви… только оно одно переживет все земное. Просто ты не осознала еще, что твое сердце проснулось, отозвалось на мой призыв. Иного быть не может! Разве ты не чувствуешь, как нас неудержимо влечет друг к другу неведомая, великая сила? Необоримый змей…

Вчера утром он позвонил Феодоре в гостиницу на Крите, где она проводила последние дни отдыха, и попросил ее приехать на день раньше.

– Я не могу больше ждать, – так и сказал.

Она долго молчала, а Корнеев прислушивался к ее далекому дыханию.

– Какой предлог мне придумать для…

Она запнулась, и Петр Данилович понял: речь идет о Владимире.

– Я возьму это на себя, – хрипло произнес он, обмирая от сознания, что она согласна и что Владимир ни о чем не должен знать.

Между ним и Феодорой появилось истинное понимание, когда слова почти не нужны, когда сердце сладостно вздрагивает в груди при одном только звуке голоса, смутном намеке, мелькнувшем воспоминании. Петр Данилович слишком хорошо знал, что сие означает. Он перестал обманывать себя в тот миг, когда заподозрил Феодору в покушении на его жизнь – и не ужаснулся. Даже мысль о Саше, со дня смерти которой не минуло еще полугода, не могла остановить его, приглушить новое чувство.

Корнеев убедился, как хрупок мостик между жизнью и небытием. Он сумел дважды удержаться на нем. Чем окончится третий раунд поединка с подстерегающей его гибелью, не ведал никто.

Свекор тайно заказал большой портрет Феодоры и повесил его в своем кабинете, куда не допускал никого из близких знакомых, в том числе и Владимира. К счастью, они посещали друг друга крайне редко и в основном по необходимости. Теперь Феодора вошла в дом Петра Даниловича, пусть не по-настоящему, но эта игра заставляла вскипать кровь в его жилах. Он забыл, когда ощущал себя таким молодым, горячим и отважным, как сейчас. Возможно, никогда раньше.

«Я отбиваю жену у собственного сына», – как о чем-то вполне обыденном подумал Корнеев. Он попытался уловить в душе голос совести, сожаление или страх – напрасно.

«Она тебе не подходит, сынок, – мысленно говорил он Владимиру. – Это моя женщина, и я не отступлю. Выбирать не нам, а ей!»

Петр Данилович приобрел вместо разбитого в аварии «Мерседеса» другой, точно такой же. Он подчеркивал этим свою покорность судьбе и одновременно бросал вызов смерти. Противоречие являлось ключевым свойством его натуры, делая поступки Корнеева необъяснимыми с точки зрения плохо знающих его людей. Он накалял страсти до предела, обострял ситуацию до взрыва и с ликованием погружался в сотворенную им бушующую стихию.