Книга Долгие северные ночи, страница 2 – Влада Ольховская

Ну а как не стало ее, так и покатился в никуда ее муж. Он, вечно посмеивающийся над женой, подкалывающий, без нее просто не умел жить. Он и раньше боролся со своими демонами, это инстинктивно чувствовали даже те, кто не мог похвастаться тонким пониманием человеческой души. Но теперь, когда Илона умерла, он эту битву стремительно проигрывал.

Он начал пить… хотя нет, не начал, он и прежде прикладывался к бутылке, просто, пока была жива Илона, она мягко его сдерживала, она знала, как. Теперь сдерживать было некому. Он больше не тянул на Виталия Максимовича, он очень быстро превратился в неопрятного, вечно угрюмого Максимыча, который словно приходил в ужас от собственной трезвости и стремился как можно скорее от нее избавиться.

Бывают веселые выпивохи, которые на трезвую голову еще чего-то стесняются, но уж залившись, не отказываются от роли души компании. Там и песни, там и пляски, там и что ни неделя – порванный баян на чьей-нибудь свадьбе.

Но старый Максимыч был не таким. Он пил одиноко, зло и безжалостно. Каждой бутылкой он будто забивал себя в сырую землю, в забвение, и это не пугало его, привлекало даже. Из дома он теперь выходил по двум причинам – в магазин и на могилу жены. После этого он закрывался, запирался внутри и уничтожал того, кого, похоже, считал своим главным врагом – самого себя.

Вот потому и не почувствовали местные удивления, когда короткой и теплой июльской ночью роскошный дом Тодоровых обратился огненным цветком. Волнение и возмущение почувствовали, не без этого, а удивление – нет.

Доигрался, алкаш старый! Максимыч был не из тех стариков, которые намеренно тянут в дом всякий хлам, да в маленькой деревне такого и не получилось бы. Он просто не выносил мусор, не убирался, и хлам нарастал вокруг него, как гигантская раковина. Так что даже относительно новый дом, построенный из современных материалов, полыхнул ярче, чем древняя деревенская хата.

На Максимыча злились, и все же ему попытались помочь. Носили воду, кричали, стараясь разбудить пьяницу. Пара безумцев почти решилась шагнуть в пламя, да жены удержали, на ногах повисли, и, пожалуй, были правы. Тут интрига лишь в том, убьет тебя огонь или дым, а выжить точно не получится!

Потом подоспели пожарные, очень быстро по деревенским меркам, рекорд просто, и стало чуть полегче. Рядом с ними потуги деревенских, таскавших воду ведрами, казались жалкими, смешными даже. Они обдавали пылающий дом потоками воды, которая отгоняла пламя, как охотничьи псы загоняют уже раненого зверя.

К рассвету все завершилось. Даже дом не рухнул, да и не рухнет уже, крепкий он… Только вот кто захочет там жить? Местные уже подозревали: придется рано или поздно поджечь этот остов снова, чтобы избавить уютную деревню от привлекающей всяких бродяг «заброшки». Но это потом, не раньше, чем через сорок дней… Покой мертвецов в деревне уважали.

А в том, что Максимыч мертв, они не сомневались. Покричали для приличия, осторожно пробираясь в обгоревший дом, позвали хозяина. Вдруг чудо произошло? Вдруг отсиделся где, в каком новомодном убежище вроде тех, которые показывают в американских фильмах? Мало ли, какие штуки эти городские с собой привезли!

Но Максимыч то ли не интересовался таким, то ли американские фильмы не смотрел. Они нашли его без труда – и он был безвозвратно мертв. Он даже не успел встать со старого деревянного кресла, окруженного полопавшимися бутылками! Это удивило местных куда больше, чем его смерть: то, что кресло обгорело, но не развалилось. Потом они сошлись на мысли, что дерево просто добротное, не опилки какие дешевые, а цельная древесина, да еще и обработанная огнеупорным составом. Ну а в кресле – обугленный мертвец, который, казалось, просто заснул у окна в ожидании любимой жены, гулявшей в саду…