Книга Мой телефон 03, страница 102 – Мария Ким

– Быстрее! Она уже не дышит! – парень придерживал подъездную дверь.

– Это плохо, – снова сказал Ренат.

Четвертый этаж. Тело женщины на вид двадцати лет распложено головой к выходу, лицо и шея синюшные, на полу останки разбитого небулайзера. Запоминаю для протокола. Дыхания нет. Цветные провода электродов легли на конечности, кардиограф приготовился исполнять знакомый однотонный звук и замолчал.

– Изолиния. – Зачем я озвучиваю то, что понятно даже этим испуганно замершим парням? Протокол.

– Ремнабор, – командует Ренат и сплетает пальцы между собой, правая сверху. Как учили. Раз-два-три-четыре-пять… Я пролетаю четыре этажа, заклиниваю подъездную дверь кстати подвернувшимся кирпичом, нагружаю себя реанимационной укладкой. Это был первый и последний раз, когда я так бегала. Потому что время не имеет здесь никакого значения. Успешных реанимаций не бывает. Четыре этажа наверх. Парни шарахаются в сторону. Ренат качает. Раз-два-три-четыре-пять.

– Адреналин. – Ренат задыхается.

Светлые крашеные волосы впутались в провода кардиографа и настырно лезут под руки. Я безжалостно выдергиваю ломкие пряди одну за другой, потому что сейчас я ненавижу все, что может помешать. Я хочу оценить окраску ногтей, от этого зависит диагноз, но черный гель-лак тоже мешает, и я его ненавижу. Ненависть помогает противостоять неизвестности. Что же здесь произошло?

Раз-два-три-четыре-пять… Четыре – дурацкое число, ну кому понадобилось три слога в одном слове. Очень неудобная цифра. Шесть-семь-восемь… За цикл обучения я возненавидела марш Радецкого. Мы приходили на базу и по 6 часов качали пластмассовые тела под ненавистное «тарарам-тарарам-тарарам-пам-пам». 120–140 в минуту. Интересно, Штраус знал, что ритм его марша в теории способен завести сердце? Раз-два-три… Вокруг головы венчиком разливается лужица рвотных масс. Мутная жидкость пузырями поднимается изо рта на каждой компрессии. У парней на лицах зачатки страха, он вот-вот разродится в панику, а это угроза, и я на несколько секунд обращаю молчаливую ненависть к ним, чтобы парализовать и обезвредить.

На Рената смотреть страшно, лицо красное, волосы дыбом, качает как в последний раз, все-таки молодая, а вдруг. Наваливается на живот пострадавшей и выдавливает из желудка пузырь воздуха вместе с остатками рвотных масс. Рвота хлещет фонтаном, заливает аппаратуру и мою новенькую форму. Меня бы обязательно затошнило, но время не позволяет. Пять минут. Кардиограф неуверенно пискнул и пошел ровными волнами.

– Ритм! Синусовый! – Ренат продал глаза кардиографу, но останавливаться нельзя, раз-два-три-четыре… – Адреналин! Еще!

Острый край ампулы режет палец.

– Молодые люди, подайте чемодан. Все вон отсюда!

20. 40 ударов в минуту, неужели? Кардиограф выводит еще пару сокращений и останавливается. Это было остаточное. Реакция умирающего сердца на адреналин.

– Можешь больше не колоть, – задыхаясь, командует Ренат, – больше не ответит. Еще пару минут, и я констатирую. Пять-шесть-семь-восемь, – восемь – тоже плохое число, два слога, ни туда ни сюда, впрочем, это уже неважно, – девять-тридцать.

– Время смерти.

Ренат отрывает руки от груди. Кажется, одно ребро сломано. Он так и не успел надеть перчатки, качал голыми руками, на основании левой ладони красное пятно. Там, на центре, мы тоже качали до крови, до мозолей, нам говорили, что однажды это спасет. Я убираю трубку, собираю иглы, ампулы и прочий реанимационный мусор, как могу отмываю аппаратуру. Ренат дает дальнейшие указания застывшим и онемевшим, просит у них сигаретку и уходит на балкон курить. Я спускаюсь вниз.