Книга Опальная княжна Тридевятого царства, страница 34 – Кристина Миляева

Я плюхнулась на продавленную кровать рядом с котом. Пыль густым столбом поднялась в воздух, заставляя меня чихнуть. Я с яростью стала сдирать с себя окровавленное, пропахшее смертью платье и швырнула его в самый тёмный угол. Осталась в одной тонкой, почти прозрачной сорочке, которая тут же покрылась мурашками от холода. Потом залезла под грубое, колючее, пропахшее пылью, мышами и временем одеяло и повернулась лицом к стене, свернувшись калачиком.

— Идиоты, — пробормотала я в затхлую подушку, в которой явно кто-то жил и, возможно, даже умер. — Сплошные, круглосуточные, неиссякаемые идиоты.

Кот, почуяв, что спектакль на сегодня окончен и пора переходить к финальной части — сну, подошёл, потоптался на мне,устраиваясь, и устроился у меня на груди, уперев свою тёплую, бархатистую морду мне в подбородок. Он был тёплым, тяжёлым и на удивление успокаивающим.

— Ладно, рыжий, — вздохнула я, обнимая его и начиная механически, почти уже во сне гладить за ухом. — Терпим. Переживём и это. Завтра… завтра придумаем что-нибудь. Может, они передумают. Может, сбежим под шумок. А сейчас… просто помолчим. Хорошо?

Кот ответил громким, басовитым, утробным урчанием, выражающим полное согласие. Его урчание и неумолкающая, идиотская серенада за окном смешались в один сумасшедший, сюрреалистический симфонический оркестр, сопровождающий моё падение в бездну.

Я закрыла глаза, прижимая к себе единственное тёплое и, возможно, единственное разумное существо в этом мире, и пыталась не думать о том, что завтра мне, возможно, придётся надевать корону. Или хоронить себя заживо. Или и то, и другое одновременно.

Сон был не сном. Это была пытка. Бесконечная, изощрённая петля ужаса, сплетённая из самых тёмных нитей моей души, из которой не было выхода. Я бежала по бесконечному, холодному коридору замка моего отца, где портреты предков смотрели на меня пустыми глазами, а их руки, казалось, вот-вот протянутся из рам, чтобы схватить. Позади, словно стая гончих псов, неотступно следовали тени моих сводных сестёр, их ядовитый, высокий смех звенел, как тысячи разбитых стёкол, впиваясь в виски. Я спотыкалась о собственные длинные, ненавистные, предательские юбки, падала на ледяной камень пола, и в этот момент из щелей между плитами вырастали бледные, землистые руки и начинали душить, обвиваясь вокруг горла холодными, склизкими пальцами. Я задыхалась, царапала мрамор собственными ногтями до крови, а вокруг меня тесным кольцом стояли все женихи Златославы — надушенные, припомаженные, с тупым и обожающим выражением на лицах, и смотрели, как я умираю, с восторгом и придыханием.

Потом сцена менялась с калейдоскопической быстротой. Я стояла на коленях в тронном зале перед своей мачехой, а она с той самой, сладкой до тошноты улыбкой вставляла мне в волосы не цветы, а длинные, тонкие, отравленные ядом болиголова шпильки. Каждое прикосновение вызывало адскую, пронзительную боль, и я чувствовала, как кожа на голове покрывается струпьями, трескается и слезает клочьями, обнажая кость. Я кричала, но звука не было — лишь беззвучный вопль, застревающий в перехваченном горле.

Затем — внезапное падение. С самой высокой башни замка в ледяную, чёрную воду замёрзшего рва. Лёд смыкался над головой с тихим, зловещим хрустом, а сквозь его потрескавшуюся, молочно-мутную толщу я видела искажённое лицо рогатого мага — он ухмылялся, показывая неестественно острые зубы, и махал мне на прощание, медленно растворяясь в темноте.