Книга Опальная княжна Тридевятого царства, страница 20 – Кристина Миляева

Я сидела в полумраке старой мельницы, пахнущей смертью, рвотой и страхом, с тёплым комочком жизни на руках и с ледяной, ядовитой смертью внутри. И я плакала. Горько, безнадёжно, беззвучно. Не от страхаили жалости к тем, кого я убила. От холодного, безжалостного осознания той чудовищной цены, которую мне придётся заплатить за то, чтобы выжить, за то, чтобы вернуться домой, за то, чтобы отомстить.

Магия этого мира была не просто другой. Она была по-настоящему, фундаментально злой. Порочной. И чтобы оседлать её, чтобы заставить служить себе, мне предстояло стать такой же. Переступить через всё, во что я верила, что знала. Стать монстром. И самый ужас заключался в том, что первый шаг я уже сделала. И он дался мне так… легко. Слишком легко.

Следующие несколько дней прошли в лихорадочном, почти животном забытьи, на грани истощения и безумия. Я похоронила тело мага — если можно назвать похоронами тот жалкий ритуал, что я смогла устроить. Оттащила его волоком в самую чащу, в место, где земля была мягкой от гниющих листьев и трухлявых пней. Руки дрожали, в горле стоял комок отвращения, а каждый шорох леса заставлял оборачиваться в ожидании новой опасности. Я присыпала его ветками, мхом и прошлогодней листвой, стараясь не смотреть на почерневшее, обезображенное лицо. Казалось, сама земля не хочет принимать это тело — она была холодной и неуступчивой.

Потом был кот. Мой рыжий спаситель и единственный союзник. Он лежал там, где упал, и дышал прерывисто, почти неслышно. Я принесла воды из ручья в сложенных лодочкой ладонях, промыла его шерсть, стараясь не задеть возможные переломы. К своему удивлению, я не нашла ничего серьёзного — ни открытых ран, ни неестественно вывернутых лап. Видимо, он отделался сильным сотрясением. Я сорвала какие-то листья с противным лекарственным запахом, разжевала их в кашицу и наложила ему на голову, соорудив повязку из обрывка своей нижней юбки. Он терпел, лишь изредка издавая слабый, жалобный звук. Через день он уже пытался вставать, покачиваясь, как пьяный, но с привычным, надменным выражением на своей полосатой морде, словно говоря: «Видал и не такое, главное — вовремя притвориться мёртвым».

Я вычистила мельницу. Вымела сено, запёкшуюся кровь, выбросила вон те окровавленные тряпки. Проветривала, пока не продрогла до костей, но запах смерти, сладковатый и тошнотворный, казалось, въелся в самые стены, в потёртые доски пола, и, что хуже всего, в моё сознание. Он преследовал меня даже во сне. Вернее, в том подобии сна, на которое я была способна, — в лихорадочной дрёме, где смешивались образы почерневшего мага, глупых рож Маремьяны и собственного отражения в тёмной воде ручья.

Но больше всего я пыталась загнать обратно, в самый тёмный, самый глухой уголок своей души, ту ледяную, липкую энергию, что пульсировала во мне после убийства. Она была похожа на ядовитую, сонную змею, которую я случайно впустила в свой дом и теперь не знала, как выгнать, боясь как её укуса, так и её ухода.Она требовала подпитки, скулила на задворках сознания, напоминая о себе холодными мурашками по коже каждый раз, когда я вспоминала тот момент, тот всплеск слепой ненависти, тот вырвавшийся из теней сгусток абсолютной порчи. И каждый раз меня прошибала нервная дрожь, смешанная с чем-то другим… с острым, запретным любопытством.