Книга Мой Мармеладный Принц, страница 103 – Кася Дрим

— Замечал за собой склонность к сочинению песен? — правильнее было бы, конечно, поинтересоваться к сочинению баек, но я ж делаю вид, что в легенду поверила, так что…

— Ну не то чтобы склонность, — смутился вдруг Данька, — но кто из нас в юности не баловался подобным?

— Серьёзно? — поразилась я искренне.

Отчего-то вот именно Данька за сочинением незамысловатых стишков к таким же песенкам, — а какие ещё обычно по юности пишутся? — представлялся с трудом. Сыграешь мне что-нибудь из своего?

— Давай как-нибудь потом, — беззаботно отмахнулся Данька, но предательский румянец на щеках выдал его с головой. И совершенно внезапно его смущение отозвалось во мне волной такой щемящей нежности, что у меня аж дух захватило.

— А сейчас..? Ты же зачем-то принес гитару? — с трепетом прислушиваясь к практически забытым ощущениям, растерянно спросила я.

— А сейчас это будет чужая песня, но тебе, надеюсь, понравится.

Данька потянулся за гитарой, и уже через мгновение в заливистое пение птах, сухое потрескивание веточек в костре и тихие всплески воды весьма гармонично вплелись первые аккорды незнакомой мне мелодии. А когда к этому всему присоединился ещё и Данькин неожиданно сильный голос, то я даже рот от удивления приоткрыла. Казалось, ветер, только что ласковошуршавший в листве, и тот разом смолк, словно тоже сражённый его необыкновенными вокальными данными.

Я же почему-то уверенная, что Данька ограничится просто игрой на гитаре, теперь не в силах была оторвать от него восхищённого взгляда. А он, так же неотрывно глядя мне прямо в глаза, пел с таким чувством, будто выступал, как минимум, в концертном зале перед тысячной аудиторией. Ну или так, будто один-единственный слушатель в моём лице значил для него больше, чем могла бы значить эта многочисленная аудитория. Или, как вариант, так, словно сам пережил всё то, о чём говорилось в песне.

А песня, естественно, была о любви. Причём о несчастливой. «Она ушла, и эту боль ты не забудешь никогда» пел Данька, и я верила: не забудет. Слова же «Любовь даётся только раз и навсегда, да навсегда она одна» неприятно кольнули ревностью. Ведь если моё предположение о том, что ему самому довелось прочувствовать всё, о чём поётся, правильное, то значит единственная любовь в его жизни уже случилась. И это не я.

Впрочем, дальше было что-то про то, что и эта боль пройдёт, и, возможно, появится новая любовь. Тут бы мне обрадоваться появившейся надежде, но я вопреки всякой логике испытала разочарование. Вот такая я: большая, а в сказки всё ещё верю. Особенно в сказку о вечной любви.

— Конфетка, ты что — плачешь? — потянулся ко мне Данька, когда последний аккорд стих, и, отставив гитару в сторону, нежно провёл по моей щеке, словно и впрямь желая стереть слезинку.

Кто — я?! Надо же: а ведь щека, и правда, мокрая. Сморгнув непрошенную влагу ещё и с ресниц, я улыбнулась.

— Не подозревала, что ты умеешь петь, да ещё и так!

— Знаешь, Конфетка, не хочу об этом даже думать, но если бы вдруг ты когда-нибудь от меня ушла, то такую боль я бы точно никогда не забыл и сильно сомневаюсь, что смог бы полюбить снова. И уж точно новая любовь, случись она всё-таки, не сумела бы затмить те чувства, которые я испытываю к тебе сейчас.

Он посмотрел на меня тем самым — проникающим прямо в душу взглядом, — и все доводы моего разума, успевшие промелькнуть в голове, показались нелепыми. Да, то, что он только что сказал, — не более, чем проявление юношеского максимализма. К тому же, я ведь совсем недавно радовалась, что он обошёлся без клятв и лживых заверений, и вот теперь сижу, развесив уши,в груди разливается сладкая волна, а губы сами так и расползаются в счастливой улыбке.