Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 87 – Чулпан Тамга

— То есть наша главная уязвимость — это наша совесть, — резюмировала Вера. Её губы тронула кривая, безрадостная усмешка. — Поэтично. И чертовски иронично.

— Контрмеры... — Артём снова зажмурился, пытаясь выцепить мысль из хаоса паники, усталости и леденящего ветра. — Мы не можем просто заблокировать его сигнал. Его «шум» уже здесь, в Эфире, он уже смешался с нормальным фоном. Надо... надо его не заглушить, а пересилить. Дать свой, более сильный, более чёткий, более... фундаментальный сигнал. Такой, который заставит сам Эфир резонировать с нами, а не с ним. Создать не подавление, а приоритет.

— Желание против желания? — Вера подняла бровь, её скепсис вернулся. — Ты предлагаешь устроить магическую дуэль на площади? Броситься к колодцу и начать орать в него «Хочу, чтобы всё было хорошо!»? Думаешь, это сработает?

— Нет, — Артём открыл глаза. И в них, за стёклами заиндевевших очков, появился странный, не свойственный ему обычно огонёк. Не вдохновения, нет. Огонёк азарта расчётливого игрока, который увидел в безнадёжной, проигранной партии один-единственный, очень сложный, но возможный ход. Огонёк того, кто превратил катастрофу в головоломку. — Одно желание, даже самое сильное, самое искреннее, он перекроет своим бесконечным потоком мусора. Надо... надо использовать сам принцип его атаки против него. Он создаёт хаотичный шум из миллионов мелких, чужих, неотфильтрованных «хочу». А мы... мы можем создать не шум. Мы можем создать гимн.

Вера молчала несколько секунд, переваривая сказанное. Снег падал ей на плечи, на капюшон. Морфий тихо шипел, но уже не в насмешку, а с любопытством. Потом она медленно, очень медленно кивнула.

— Гимн. Из чего? Из таких же обрывков? Из миллиона «хочу мира, здоровья и счастья», которые размазаны по городу и ничего не весят?

— Из того, что уже есть, — Артём резкоповернулся и пошёл прочь от площади, не к выходу на улицу, а обратно, к зданию ИИЖ, но уже не с походкой обречённого, а быстрым, решительным, почти неистовым шагом человека, у которого вот-вот закончится время, но который наконец-то увидел дорогу. — Из настоящих, неиспорченных, неискажённых желаний самого Хотейска. Не тех, что он подсовывает через свою помеху. А тех, что живут здесь всегда. Тихих. Упрямых. Повседневных. Человечных. Тех, что «греют лёд», как говорил Дед Михаил. Надо их найти, выделить из общего фона, усилить, сфокусировать и... направить обратно в Колодец. Не как просьбу, а как утверждение. В момент его пиковой активности, в новогоднюю ночь. Чтобы они стали не помехой для его «шума», а... фундаментом, на который этот шум будет ложиться и рассыпаться. Чтобы эфирный «лёд» не стал хрупким от его «мороза», а остался тёплым и эластичным изнутри.

— Ты сейчас говоришь почти как фанатик, — заметила Вера, поспешая за ним по скользкому снегу. Но в её голосе, к её собственному удивлению, не было осуждения или насмешки. Был интерес. И вызов. — Почти как он. Только с другим знаком.

— Нет, — Артём обернулся на ходу, и на его обветренном, усталом лице мелькнуло что-то вроде улыбки. Безрадостной, уставшей, вымученной, но — улыбки. Разница, Полякова, фундаментальная. Он хочет взорвать систему, чтобы на её месте расцвёл дикий, неуправляемый, опасный сад. А я... - он сделал паузу, подбирая слова, — я хочу починить систему. Починить её так, чтобы в этом саду, среди всех этих странных, ярких, иногда колючих цветов, можно было жить. Не боясь, что тебя съедят, ужалят или просто задавят буйной порослью. Чтобы был не только сад, но и тропинки. И скамейки. И чтобы на этих скамейках могли сидеть люди и просто... радоваться, что сад есть. Разница, как говорится, принципиальная.