Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 174 – Чулпан Тамга

Никто не спорил.

Их понесли через площадь. Артём, лежа на спине и глядя в небо, видел мелькающие огни, лица склонившихся над ним людей, слышал обрывки разговоров:

«...главные, те самые, что с колодцем...»

«...они всё остановили, видел...»

«...как живые остались?..»

Его несли мимо колодца. Чёрная вода в нём была неподвижна, как зеркало, отражая мигающие синие огни машин. Ничего не напоминало о том, что всего полчаса назад из него бил свет. Он был просто старым колодцем. Символом. И якорем.

Потом их погрузили в заднюю часть специально оборудованного фургона ИИЖ с красными крестами на бортах. Двери захлопнулись, отрезав внешний мир. Внутри пахло антисептиком, озоном и холодным металлом. Рядом на койке лежала Вера, её уже подключили к капельнице и мониторам, которые тихо пищали, показывая слабые, но стабильные жизненные показатели. Артёма уложили рядом, начали обрабатывать ожог. Боль от прикосновений была острой, но он почти не чувствовал её — тело онемело, сознание уплывало. Он видел, как Любовь Петровна сидит между ними, держа за руки обоих — его и Веру. Её ладони были тёплыми, сухими, и от них шёл странный, успокаивающий покой.

— Спите, милые, — шептала она, как будтоубаюкивая детей. — Всё кончилось. Вы справились. Теперь ваша очередь отдыхать. Спите.

И Артём послушался. Его веки сомкнулись, и на этот раз он погрузился не в болезненное забытье, а в глубокий, целительный, чёрный сон без сновидений.

Очнулся он в белой, полутемной комнате. Сначала он не понял, где находится. Потом узнал знакомый запах — антисептик, лекарства, пыль — запах медицинского блока ИИЖ. Он лежал на узкой больничной койке, застеленной жёстким, но чистым бельём. Над ним горела тусклая лампа, затенённая абажуром. В руке была игла от капельницы, подключённая к пакету с прозрачной жидкостью. На груди — аккуратная, тугая повязка. Боль была, но приглушённая, далёкая, как будто её заглушили сильными анальгетиками.

Он повернул голову. В соседней койке, отделённой от него ширмой, которую сейчас отодвинули, лежала Вера. Она спала. Лицо её было бледным, но уже не таким мертвенно-белым. Синяки под глазами стали жёлто-зелёными, следы крови смыты. Дышала ровно. На её шее, под подбородком, устроился Морфий — он принял форму небольшого, мохнатого шарика и тоже, казалось, спал, его медное свечение было ровным и тёплым, как свет ночника. На тумбочке рядом лежал жетон Деда Михаила.

В комнате, кроме них, никого не было. Тишина была мирной, больничной. За окном — тёмное небо, но по оттенку Артём понял, что уже близко утро. Новогодняя ночь прошла. Наступило первое января.

Он лежал и просто смотрел в потолок, пытаясь осознать всё, что произошло. Память возвращалась обрывками, как кусочки разбитого зеркала. Паника на площади. Уродливые материализации. Решение нарушить протокол. Боль. Океан хаоса. И потом... собирание тихих желаний. Не «хочу», а «пусть будет». Не требование, а надежда. Не эгоистичный крик, а тихий, коллективный вздох.

Они нашли «основной тон» Хотейска. И он оказался не монолитным, не громким, не пафосным. Он был мозаичным. Состоял из миллионов мелких, простых, человеческих кусочков. «Пусть дети будут здоровы». «Чтобы работа была». «Чтобы помириться с тем, с кем поссорился». «Чтобы хватило денег на скромный подарок». «Чтобы в доме было тепло». «Чтобы кот выздоровел». «Чтобы весна пришла пораньше». «Чтобы было не так одиноко». «Чтобы просто всё было хорошо». Не идеально. Просто хорошо.