Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 170 – Чулпан Тамга

Они были разные, но в своей основе — одинаковые. Общечеловеческие.

— Вижу… — её мысль, слабая, тонкая, как паутинка, порвалась и снова сплелась, донесшись до того островка сознания, что ещё оставался у Артёма. — Вижу их… они все… здесь. Они все боятся… но не того… они надеются… но не на это… они так устали… и они… любят. Просто любят. Это всё, что у них есть. И они просто хотят… чтобы это осталось. Чтобы это не отняли.

Артём, находясь в самом аду своего распадающегося сознания, уловил эту мысль. Это был ключ. Не паттерн нового желания. Паттерн состояния. Паттерн бытия. Хотейска. Здесь и сейчас, в эту самую ужасную ночь.

Суть не в том, чего они хотят. Суть в том, кто они есть. И это «есть» было проще, глубже и сильнее любого «хочу».

— Держись… — он мысленно проскрежетал, и его мысль была похожа на искру, высеченную в полной темноте. — Собирай… соединяй… не в «хочу»… собери этов «есть»… в «мы есть»… такие, какие есть… сейчас…

Это было невыносимо трудно. Почти невозможно.

Удерживать разрушающуюся связь, пропускать через себя адский поток, и при этом помогать Вере собирать рассыпанные чувства в единую, целостную картину — это превышало пределы человеческих возможностей.

Они оба были на самой грани.

Артём чувствовал, как тёмные, пульсирующие пятна плывут перед его внутренним взором, поглощая последние островки ясности. Он начал забывать, кто он, где он, что происходит. Оставалась только функция: пропускать поток. Стабилизировать. Направлять.

Вера теряла связь с собственным телом. Её сознание растворялось в океане чужих эмоций, она переставала отличать свои чувства от чувств тысяч незнакомцев.

Ещё немного — и они оба исчезнут. Растворится в этом пси-буреве, станут его безликой частью, двумя каплями в чудовищном ливне безумия.

Но они держались. Держались друг за друга не физически, а тем, что было глубже любой физики.

Артём — своей слепой, фанатичной верой в систему, в порядок, в функцию, которая теперь была им самим. Вера — своим циничным, едким, яростным упрямством, которое теперь стало её единственной опорой, последним бастионом личности.

Их индивидуальности, их воспоминания, их боль, их страхи, их сила — всё это сплеталось в единый, живой, страдающий, но не сдающийся клубок. В один сложный, немыслимый, но работающий механизм.

Система и душа.

Регламент и порыв. Порядок и хаос. Логика и чувство. Педантичный инженер и циничная журналистка.

Всё смешалось в них, переплавилось в горниле общей боли и отчаяния, и родилось нечто новое. Не человек. Не устройство. Нечто третье. Союз. Симбиоз. Целое, большее суммы частей.

И в этот момент предельного слияния, в этой точке абсолютного отказа от себя ради другого, они вместе, как одно существо, совершили невозможное. То, что не мог сделать ни «МЕЧТАтель», ни любой магический артефакт.

Они взяли этот собранный, хрупкий, но невероятно плотный паттерн «состояния города» — все эти страхи, надежды, усталость, любовь — и не стали пытаться превратить его в новое желание. Не стали создавать из него щит или меч.

Они просто… выпустили его обратно. В тот же Эфир, что был отравлен. Но выпустили не как команду, не как просьбу, не как заклинание.

Они выпустили егокак

факт

Как

напоминание

Как громкое, чистое, неоспоримое заявление о существовании.

«МЫ ЗДЕСЬ. МЫ ТАКИЕ. МЫ БОИМСЯ, НАДЕЕМСЯ, УСТАЛИ, ЛЮБИМ. И ЭТО — НАША РЕАЛЬНОСТЬ. НЕ ТА, КОТОРУЮ НАМ НАВЯЗЫВАЮТ. НЕ ТА, КОТОРУЮ МЫ САМИ ПРИДУМЫВАЕМ В СВОИХ САМЫХ ТЁМНЫХ ФАНТАЗИЯХ. НАША. НЕИДЕАЛЬНАЯ, БОЛЬНАЯ, УСТАЛАЯ, НО — НАША. И МЫ ЕЁ НЕ ОТДАДИМ.»