Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 8 – Тианна Ридак

Ренато повёл Марту через террасу в дом, мимо кухни, гостинной и комнаты для гостей, вверх по деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Его мастерская была залита последним багряным светом умирающего дня. Большое окно в пол, палитра с красками, холсты, прислонённые к стенам, — за четыре месяца, всё уже было знакомо до боли, но сейчас это пространство казалось ему священным и пустующим, ожидающим главного действа. Он остановил Марту в центре комнаты, где свет был наиболее ярок и одновременно наиболее милосерден. Его взгляд скользнул по её дорогой одежде: элегантной, городской, вдруг показавшейся чужеродной в этом храме красок и линий.

— Это не то, — прошептал Ренато почти с досадой. — Совсем не то, — его ум, уже поймавший образ, лихорадочно искал решение. Бархат? Слишком тяжёлый, слишком театральный. Шёлк? Слишком гладкий,он будет спорить с суровой фактурой дерева, а ему нужна была простота. Ткань, которая не будет спорить, а станет продолжением, фоном, землёй, из которой произрастает этот странный цветок.

Ренато резко развернулся к большой картонной коробке в углу, где хранились драпировки и остатки тканей. Порывистым движением он снял крышку, и на мгновение в воздухе повис запах нафталина, крахмала и старой пыли — запах времени и забытых проектов. Его руки, почти без участия разума, вытянули оттуда большой отрезок неотбелённого грубого льна. Он был простым, чуть шершавым, цвета пыльной земли, как идеальная противоположность и в то же время идеальная пара для тёмного, испещрённого трещинами дерева маски.

— Ti prego, mettitela ancora (с итал. — Я прошу тебя, надень её ещё раз), — попросил он, и в его голосе снова зазвучала та самая алхимическая плотность. — E permetti mi (с итал. — И позволь мне)… — Ренато не закончил, но его взгляд, тёмный и непроницаемый, вынес ей приговор и даровал милость одновременно. Он ждал.

Марта поняла всё без слов. Она надела маску, и её пальцы, вдруг показавшиеся ей неуклюжими и чужими, потянулись к замку на шее. Шорох ткани, спадающей с плеч, прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. Платье мягко упало к её ногам, образуя тёмное облако на светлом полу. Она стояла перед Ренато в тонком шёлке нижнего белья, и её кожа покрылась мурашками от вечерней прохлады и его пристального взгляда. В этом не было ни стыда, ни вызова, а лишь обнажённая, трепетная правда, доверенная ему.

Ренато приблизился. Его руки с грубой тканью поднялись, чтобы не одеть, а облечь её. Шершавый, холодный лён коснулся её горячей кожи, и Марта непроизвольно вздрогнула. Он набросил ткань ей на плечи, позволив тяжёлым складкам обвить стан, упасть на бёдра. Он драпировал её с интимной точностью скульптора, знающего каждый изгиб мрамора. Полотно скрыло одно, чтобы оттенить другое: оно открыло хрупкую линию ключицы, изгиб плеча, намекнуло на скрытую грудь, обрисовало бедро. Грубость ткани делала кожу Марты невероятно нежной и живой, а её абсолютная покорность его воле заставляла сердце Ренато биться с безумной силой.

Он отступил на шаг, и воздух вырвался из его лёгких с резким, свистящим звуком. Тело Марты, живое и трепетное, облачённое в простейшую ткань, и её лицо,за деревянной личиной, хранящей тысячу историй. Сокрытое и обнажённое одновременно, интимное до боли — это было именно то, что он хотел.