Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 18 – Тианна Ридак

Потом она повернулась к Марте.

— Твоя будет из клёна. Он гибкий, как и твоя способность носить маски. Мы сделаем её как поверхность озера, в котором видно и небо, и дно.

Амая взяла в руки стамеску, но прежде чем коснуться дерева, она провела пальцем по переливающейся поверхности своей уникальной сумки. Затем её светлый и пронзительный взгляд упёрся прямо в глаза Ренато:

— Бабочки в животе… да, для кого-то это трепет любви, а для тебя — это весь спектр эстетических удовольствий. Это трепет, который ты чувствуешь, когда краска ложится на холст именно так, как задумано. Когда светпадает на женское плечо, и ты уже видишь будущую картину. Когда вкус вина совпадает со вкусом поцелуя, а шорох листвы с шёпотом складок ткани… — Амая сделала шаг к Ренато, и в воздухе запахло мёдом и древесной пылью. — Твои бабочки — это вожделение к самому акту творения, к самой ткани бытия, сплетённой из звуков, красок и запахов, — она на несколько секунд умолкла, давая ему почувствовать точность попадания и тут же продолжила. — Ты гурман, дегустатор миров, ты пьёшь жизнь через тончайший фильтр восприятия, и это — твой дар. Но скажи, Ренато… — её голос стал немного тише. — Что происходит с бабочкой, после того как ты её нашёл, назвал, поместил в идеальную коллекцию? Она остаётся за стеклом, безупречной, завершённой… — Амая взяла его заготовку из тёмного дуба, провела пальцами по шершавой поверхности. — Твоя маска будет воплощённым напряжением между тем, кто ты есть, и тем, кем боишься стать. Ты носишь в себе трепет всего сущего, Ренато, но трепет — это ещё не полёт. Твоя маска будет как расколотый кокон, как напоминание, что однажды тебе придётся выбрать: остаться хранителем коллекции… или выпустить наконец своих бабочек в небо. Даже если их полёт будет неидеальным.

Амая взяла широкую стамеску и сделала первый глубокий надрез, обозначая линию раздела. В тишине комнаты первый удар по дереву прозвучал как начало самого важного перерождения.

— Это твоя правая сторона, она идеальная, — начала комментировать она. — Справа ты тот, кто раскладывает мир по полочкам, — лезвие скользило уверенно, снимая стружку за стружкой, обнажая под коркой дерева гладкую, почти глянцевую поверхность. Ренато смотрел, как тонкая стружка, похожая на завиток папируса, отделяется от тёмного дерева и падает в сумку-бабочку. Он ждал, что почувствует страх или боль, но вместо этого пришло странное ощущение лёгкости, будто с него самого снимали тяжёлые, мокрые одежды. Через какое-то время Амая отложила инструмент и протянула ему другой, с более узким, почти игольчатым лезвием.

— Теперь ты. И ты будешь работать с левой сторой. Режь смело, тебе нужно найти, а не создать форму, потому что форма уже там.

Рука Ренато сжала рукоять. Дуб был твёрдым, сопротивляющимся и первый удар получился робким, оставившим лишь царапину.

— Глубже, — командным тоном произнесла Амая. — Она не почувствуеттебя если ты будешь скользить по поверхности.

Ренато вонзил лезвие снова, на этот раз резче. Раздался короткий хруст, и от заготовки откололась щепка, обнажив грубые, живые волокна… Он вёл резец, и древесина поддавалась уже иначе, с сопротивлением, оставляя на поверхности сколы и рытвины. Ренато действительно не создавал форму, он находил её под слоями собственного страха. Амая лишь изредка направляла его руку, но в основном молча наблюдала. Прошло больше часа, свет в мастерской изменился, и вот из тёмного дерева проступили две разные половины: одна — отполированная до бархатистости, другая — намеренно оставленная шершавой, с историей каждого касания резца.