Книга Одержимость Севера, страница 22 – Ира Далински

Влада.

Имя, которое говорит «моя».

— Позволь… Позволь мне позвонить маме, — её голос срывается, девчонка давно не контролирует себя, но я вижу, как она держится из последних сил. — Она одна. Там разгром… Антон сбежал. Я просто спрошу, как она.

Я чувствую, как учащается её пульс. Шея, грудь, бедра — всё дрожит.

Мои пальцы зачем-то скользят по её щеке, собирая слезы.

Черт его знает, чем меня эта звездочка зацепила. На внешность повелся? Так, блондинки мне всегда нравились. Но у этой волосы какие-то… белые что ли? Реально как платина. Как серебряная звёздочка.

Гордая.

Упрямая.

На грани.

Я жду. Секунду. Две.

Потом тянусь в карман за телефоном.

— Давай быстро, — бросаю телефон ей в руки. — Один звонок. Две минуты.

Она хватает трубку, дрожащими пальцами быстро набирает номер.

Гудки идут слишком долго, и я замечаю, как на дне голубых глаз появляется тревога.

Но вот раздается чей-то голос. Тихий, испуганный.

— Тётя, Ира? — удивленно спрашивает звёздочка. — А где… — сглатывает с трудом, делает голос равнее. — Г-где моя мама?

Я вслушиваюсь в голос на том конце, но ни черта разобрать не могу.

Секунда и Влада бледнеет как труп. Дальше уже некуда.

Да что там у них происходит-то? Хоть сам отбирай трубку и допрашивай.

— К-как в б-больнице? — и снова слезы. Да, ёпрст!

Наблюдаю за тем, как ее руки падают вдоль тела вместе с телефоном. Взгляд стеклянный. Смотрит в одну точку и… просто плачет. Нет, не всхлипывает, не рыдает. А капли просто текут из этих больших голубых глаз. Как будто она дошла до той границы, где вся ее сила вычерпалась.

— Что она сказала? — строго спрашиваю, понимая, что девчонка сейчас в какой-то прострации. — Влада!

И она моргает. Переводит щенячий невинный взгляд на меня, что я начинаю считать себя последней сволочью. Ну, в больничке я точно не виноват!

— Твоя мама не в порядке?

Она качает головой.

— Куда ее увезли?

Называет адрес, все еще отстраненно.

— Ясно, — ставлю для себя точку и тяну девчонку за руку.— Вставай. Навестишь ее.

Она молчит, когда мы выходим на улицу. Молчит, когда я сажаю ее на переднее сидение в свою машину. Столько дней провела в подсобке и ни слова! Что за каменное сердце у этой звёздочки?

Никаких мук совести!

Если бы я давал слабину, то не находился бы там, где сейчас стою. И мне плевать, что какой-то Антон скрывал от матери чем зарабатывает на жизнь. Её ведь не смущало, когда он приносил домой столько денег? Только не пойму зачем девчонка с подносом бегала в ресторане, если брат зашибал столько, что жить можно было и без этого.

Не клеится пока.

Интересный случай. И я чувствую, что меня все больше втягивает.

Машина несется по ночному городу, а я сжимаю руль так, что кожаный чехол скрипит. Влада рядом молчит, но пальцы ее вцеплены в сиденье, будто она до сих пор боится, что я развернусь и увезу прочь.

Неужели думает, что я ее в клетку запру? Хотя, такую мог бы и запереть.

Сколько раз я видел ее дерзкой, злой, испуганной. Но сейчас она просто… беззащитная.

Я не люблю, когда женщины плачут. Но ее слезы другие. Она их прячет, сжимая челюсть, будто стыдится собственной слабости.

Чертова гордость.

Приемное отделение пропахло хлоркой и людским страхом. Влада сразу рвется к регистратуре, но я хватаю ее за запястье, чувствуя под пальцами учащенный пульс.

— Спокойно, — говорю резко. — Криками делу не поможешь.