Книга Гипноз, страница 49 – Макс Ганин

Под рассказы и разговоры они дошли до их старого дома, сели в автомобиль и поехали на Плющиху – к дому, в котором жили Екатерина и Богдан. По дороге мать поделилась воспоминаниями о том, как в два годика Гриша сильно болел и они часто лежали с ним в Центральной клинической больнице, в простонародье – «Кремлевке», где также лечились крупные партийные деятели СССР. И вот однажды, когда они гуляли по парку медицинского учреждения, они столкнулись с сидящим на лавочке Леонидом Ильичом Брежневым – тогдашним Генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза. Он пригласил Екатерину присесть с ним рядом, а Гришу посадил к себе на колени, и так они болтали какое-то время. А еще в этой же клинике частенько лежал Ясир Арафат – глава Палестины, а тогда просто один из революционеров, которых так часто содержало наше правительство. И представлялся он всем как Яша. Так вот, этот Яша частенько приходил к боксу, в котором лежали Катя с Гришей, брал маленького красивого мальчишку с собой погулять по территории, поиграть в песочнице, пока его мать отдыхала или спала.

Полукруглый дом на Ростовской набережной не вызвал у Олега новых эмоций и даже не дал малейшего намека на воспоминания. Квартира его родителей ему понравилась. Большая, светлая, с огромными окнами и роскошным видом на реку и Киевский вокзал, шикарными хрустальными люстрами и большущим зеркалом рядом со входом в богатой деревянной раме. Олег застыл рядом с ним, долго всматриваясь в резные узоры обрамления.

– Раму, что ли, узнал?! – спросила сына Екатерина. – Правильно! В этой раме портрет Гони висел. Помнишь такую?!

У Олега вдруг перед глазами промелькнула черно-белая картинка маленькой, захламленной мебелью комнатки с небольшим окном и кроватью, в которой лежала страшная старая женщина, похожая на Бабу-ягу, и тянула к нему свои руки. Его даже передернуло, и он отогнал от себя это воспоминание.

– Вижу, что вспомнил ее! – отреагировала мать. – Ты ее уже совсем старой и страшной застал, а в молодости, судя по портрету, она была очень даже ничего.

– И в молодости тоже была уродиной! – присоединился к разговору Богдан.

– Ну, тебе, как мужчине, виднее, – не став спорить с мужем, продолжила Екатерина. – Она была теткой твоего дедушки Касика – женой брата его матери. Гоарик Сергеевна ее звали, а уменьшительно-ласкательно – Гоня. После революции она сбежала в Монголию, где пела там в оперном театре для белогвардейцев. Наверное, именно там известный художник Лактионов ее заметил и впоследствии написал портрет в полный рост, где она стоит в красном платье на черном фоне и, соединив ладони как при молитве, поет со сцены. Короче, после ее смерти все ее имущество, включая портрет, досталось твоему дедушке Касьяну. Лактионов – художник дорогой и почитаемый, поэтому моя мама, твоя бабушка, решила повесить это произведение искусства у себя в спальне. Не прошло и нескольких дней, как она мне звонит по телефону и предлагает забрать Гонин портрет себе. Я без зазрения совести соглашаюсь. Бадик привозит на машине эту громаду. Мы вешаем его на это место, где сейчас зеркало в этой же раме висит. Ночью я просыпаюсь от того, что Гоня сидит на моей кровати и душит меня. Ты представляешь?! Ну, конечно же, до утра я уже не заснула, а днем уже была на Тверской у матери в обнимку с этим портретом. «Я его обратно не приму! – кричала твоя бабушка. – Она ночью выходит из портрета и душит меня!!!», – сообщила мне моя мама и наотрез отказалась забирать картину обратно. Мы с Бадиком вернулись домой, и я уже с ужасом думала о предстоящей ночи. Как вдруг Мария Леонидовна – мама Богдана – предложила продать ее Свете Колесниченко – нашей дальней родственнице и соседке с верхнего этажа. Светланочка с превеликим удовольствием забрала себе Лактионова, отслюнявив приличную по тем временам сумму денег за картину. На следующее утро Света прибежала к нам синего цвета и с выпученными глазами с требованием забрать Гоню обратно и вернуть деньги. «Вы не подумайте, что я сошла сума, но эта гадина вышла ночью из картины, подошла ко мне и стала меня душить!» – сообщила Колесниченко. Мы ее успокоили, что это не помешательство и что со мной и с мамой произошло то же самое, поэтому забрать картину мы обратно не можем. Подумав совместно, мы вдруг вспомнили про Лауру Примакову – жену Евгения Максимовича1, которая собирала живопись и была ярой поклонницей творчества Лактионова. Ей-то мы и втюхали Гоню еще за большие деньги, чем Светланочке, а раму оставили себе, засунув в нее это зеркало. Дальнейшая история картины неизвестна, но в скором времени Лаура умерла, – закончила рассказ Екатерина, взяла сигарету и глубоко несколько раз затянулась, выпустив изо рта густой едкий дым.