Книга Рассказы 42. Цвета невидимки, страница 12 – Александра Разживина, Даниил Коряк, Дарья Жук, и др.

Время шло, за окном стемнело, в обеденном зале зажгли больше ламп. Саженец уже в третий раз подал хозяину воду, тот осушилстакан одним долгим глотком и покосился на Хранителя Мудрости. Хранитель Мудрости с охотой закивал, мол, продолжайте, и добрый хлебодержец, уже изрядно осипший, продолжал.

Только когда прозвучал последний стих, добытый этим утром, почти вырванный из лап неблагодарного мальчишки и, надо сказать, прочитанный очень эффектно, с этаким широким жестом, гость выпрямился в кресле, вытер выступившие на глазах слезы, громко высморкался в широкий рукав, распугав несколько созвездий, и повторил строчки откуда-то из середины сборника:

– Но если в поле есть покой, земля, меня навек укрой, своею грубою рукой…

Хранитель Мудрости легко встал, будто и не съел за вечер столько еды, что и для десятерых здоровенных мужиков было бы чересчур, подошел к хлебодержцу, принял из его рук книгу, как великую ценность, пролистал тонкие страницы:

– Что тут говорить? Весьма и весьма трогательно. В наш дикий век так мало осталось мастеров слова, которые стремятся защитить и возродить дивное стихоплетское искусство. Замечательная смелость! – Он живо повернулся к хозяйке: – А как вы находите стихи нашего дорогого хлебодержца? Как, по-вашему, хорошо ли он пишет?

– Он пишет дивно, – ответила она с гордостью.

Хранитель задал этот же вопрос капитану, переписчику, спросил даже у старших работников. К счастью, никто из них не посмел делать непочтительных, нелепых, а главное, совершенно неуместных теперь критических замечаний. И сам Саженец, когда настал его черед, с готовностью сказал:

– Хозяин сочиняет замечательные стихи.

Хранитель Мудрости улыбнулся, а потом воздел руку с книгой к потолку:

– Все похвалы справедливы! Я и сам немало восхищен и не могу оставить такой старательный талант без должной награды! А награды мои – есть знания и умения, которые знаний касаются. Стихи, прозвучавшие здесь, чудесны! И я желаю, чтобы они впредь получались еще лучше. Сейчас в этих строках не хватает лишь одного, – он выдержал паузу, прежде чем продолжить, – проживания! Глубины собственного опыта! Но мы это исправим.

* * *

Сначала Репка колотил в дверь, даже несколько раз пнул ее, но быстро понял, что дело это напрасное. Добро свое хлебодержец охранял надежно и запоры с замками на сараях, пусть и таких маленьких, приказывал крепить на совесть.

Тогда Репка взялся за стены: доски здесь были плохо подогнаны друг к другу,между некоторыми можно было просунуть ладонь по запястье – но, пускай подогнаны они были и плохо, зато приколочены как надо. Гвозди будто вросли в мертвое дерево балок и пустили там глубокие корни. Вогнав в пальцы с пяток заноз и так и не выломав ни одной доски, Репка признал свое поражение.

Какое-то время он еще кружил по сараю, как лиса кружит по тесной клетке передвижного зверинца, заглядывал в щели, с жадностью смотрел на поля и на укрытые тенями холмы – как же они близко, да не достанешь! – а когда его начало мутить от бесполезной суеты, уселся в углу, решив поберечь силы.

«Не стоило огрызаться на Саженца».

Ну да ладно. Утром за ним кого-нибудь отправят, а, может, уже и этой ночью, и тогда он больше не станет мешкать, улучит момент, прихватит вещи и сразу подастся в бега.

Поначалу, чтобы отвлечься от вечернего холода, Репка пытался сочинять стихи об этом своем трудном и вольном будущем, но выходило или как-то слишком печально: «Пусть бежит, – сказал солдат. – Сытой жизни коль не рад. С мертвой шкуры будет прок, всем другим рабам урок…» – или нескладно. Потом накатила усталость, пересилившая и страх, и покалывание в замерзших пальцах, и стонущий от голода живот, и неловкие рифмы.