Книга Рассказы 21. Иная свобода, страница 10 – Владимир Румянцев, Игорь Вереснев, Сергей Седов, и др.

Мэй-О, давно уже всем этим недовольная, как-то раз попыталась поссориться.

– Вызываешь на поединок? – спросил он издевательски.

Она сгоряча согласилась и, неуверенно усмехаясь, села играть, все еще по старой памяти считая себя на что-то способной.

Они давно не играли. Поначалу Ауринг надеялся, что она его чем-то удивит, и держался начеку, был готов отразить коварный ход, но понял, что она играет плоско, примитивно, по-старому. И вот этим он когда-то восхищался? И вот так она надеялась завоевать победу? Ауринг вдруг ощутил глубочайшую досаду. Сильнее всего его злило, что она даже не осознавала его ходов. Когда-то она поразила его глубиной понимания, но теперь этот колодец оказался исчерпан, и Мэй-О больше ничем не отличалась от клуш, которые лепили разноцветные круги, не зная зачем, и, проиграв, отмахивались: «Ах, это всего лишь игра».

В ярости Ауринг обрушил на нее свои силы, так, чтобы она увидела, насколько слаба. Она нелепо, жалко пыталась выкрутиться, перехитрить его, пыталась хотя бы проиграть с достоинством, но Ауринг не дал и почти стер с поля ее силы – что в Игре было неслыханной редкостью – оставив ее опустошенно разглядывать позорную партию. Легкая победа. Ему стало досадно, насколько легкая. Он ждал, когда жена поднимет глаза, – может, в них загорится азарт реванша? Но она сидела перед доской, совершенно раздавленная: ей хватило ума понять, насколько она заблуждалась на свой счет.

– Что ж, надеюсь, мы раз и навсегда с этим разобрались, – подытожил Ауринг. – И больше не смей мне перечить.

Игра – это модель мира. Игра – столкновение сил. Она расскажет о жизни больше, чем путешествие в дальние страны, больше, чем речи сотни мудрецов.

– Что ты сотворил с Мэй-О? – спросил его дряхлый, ставший совсем ветхим дед. – Она сама на себя не похожа. Постарела лет на десять.

– Она сама перестала расти, не стоило ей лезть на чужое поле, – отвечал равнодушно Ауринг, глядя на доску.

– Однажды Игра тебя погубит, – предупреждал дед. – Она уже поглощает тебя и однажды поглотит полностью, как зеркало в старой сказке про залюбовавшегося собой Шэнга.

– Нет уж, – усмехался Ауринг. – Скорее яоднажды поглощу Игру. Или, что более вероятно, мы сравняемся.

– Ты слишком самоуверен, – качал головой дед. – Ты забыл главный смысл Игры, которому я тебя учил. Вы все его забываете, а тому виной эти правила окончания партии – ведь Игра учит, как надо вовремя останавливаться самому.

– Нет, – возразил Ауринг. – Ты однажды увидел это в Игре и считаешь, что понял ее суть, но я разобрался в ней глубже. Игра учит, где твой предел, и вызывает тебя к следующему шагу, заставляет вырасти до границы и отодвинуть ее вперед. Я хотел бы научиться играть так, чтобы каждый мой шаг отодвигал мой предел все дальше и дальше, чтобы я мог подниматься к нему вечно.

– Ты помнишь легенду об алчном наместнике Сиэнге? – спрашивал дед. – За жадность, жестокость и ненасытность он был заточен после смерти в седьмом пылающем аду, где с того дня и до конца вечности обречен сражаться с демоном битвы, которого никогда не сможет победить.

– Пророчишь мне ад и вечность против демона игры? – переспросил Ауринг с любопытством. – Но ведь тот наместник всецело предается любимому занятию. И к тому же если их битва длится вечно, выходит, что он никогда не проиграет. Где же тут ад? Где наказание?