Книга Рассказы 19. Твой иллюзорный мир, страница 72 – Татьяна Шохан, Надежда Мосеева, Сергей Лесник, и др.

Шампанский сел на единственный материальный предмет – стул. Старуха глянула на него искоса, но месить не перестала. Закончив с тестом, она достала деревянной лопатой готовый хлеб из печи и бросила его на стол перед гостем. Сразу же возникли откуда-то огурцы и сыр. Бабушка села на табурет напротив:

– Голодный? Ешь. – Она сама с хрустом оторвала кусок и бросила в рот. От разорванного хлебного бока поднимался пар.

– Спасибо, бабушка, очень вкусно.

– Чем богаты. Сыр-то не мой, я уж сыр не могу делать, привозят из города. Так себе, конечно, сыр.

Бабушка пожевала и захохотала, переваливая мякиш во рту:

– Нарядился-то! Под деревню в самый раз! Девок клеить?

Шампанский улыбнулся. Бабушка всегда цеплялась к внешнему виду.

– Сарай-то у тебя перекосился.

– Да я сама уж перекосилося вся. – Бабушка окала с нескрываемым удовольствием. – А что, починишь?

– За огородом что не следишь? – Он кивнул на заросли за окном.

– Как не слежу? Ишь! У меня огород образцовый, я тебе не прошмандовка какая. – Шампанский каждый раз задавал этот вопрос. Его грело, что даже в самом известном виртрете были неточности. Бабушка наклонилась к нему и сказала нежно: – Сердце у тебя тяжелое. Ох и злит тебя что-то. Что злит, сынок?

– Да ты, ты меня бесишь со своими наградами! Карга ты старая!

– Ну уж не молодая, конечно, – согласилась Бабушка. – Ты ешь, сынок, ешь.

– Какой я тебе сынок, хабалка? Я с тобой почти сравняюсь!

– Ну хочешь – будешь старик. Старикашка. – Бабушка беззубо улыбнулась. – Что на сердце-то? Говори, ко мне никто не ездит, разбрехать некому.

Шампанский вздохнул и понял, что отступать некуда:

– Я всю жизнь думал, что что-то из себя представляю. И когда я писал, руками писал, – я чувствовал бога за спиной. Люди видели этого бога и восторгались мной. А потом началась эта психокомпьютерная бадяга, черт меня дернул туда сунуться. Казалось, такие выразительные средства, такие формы! Инсталляция, видеография и театр сразу. Но мелким шрифтом было написано: «Люди врут». И весь твой виртрет едет по швам, потому что гребаная модель забыла сказать, что она никто. И это происходит каждый раз. Я художник, а мой холст меня не слушается. Холст теперь сам определяет, о чем будет работа. Не краски, не я, не бог за спиной – а бездушный холст! Как бы я хотел вернуться к живописи.

Шампанский обнаружил себя на ногах и снова сел, обессиленный. Бабушка, все время понимающе кивавшая, заботливо склонилась и заглянула ему в лицо:

– Но уже не успеешь, да, милок?

– Скорее всего.

– Сколько тебе осталось-то?

– В смысле? – Шампанский растерялся.

– Жить, говорю, сколько осталось? Месяцев восемь?

– Шесть. – Он сидел, открывая и закрывая рот. – Как ты?..

– Да мы, старики, про смерть поболее знаем. Ты говоришь: «С тобой почти сравняюсь», – откуда взял, что почти? А ты же болеешь, сынок.

– Болею, – тупо повторил Шампанский. – Проклятая старуха, – прошипел он и резко вышел.

В темноте кладовой на его глаза навернулись слезы, и тогда он со всей силы вмазал ногой по кабинке – еще и еще. Сил хватило лишь на несколько ударов, потом заныли старые кости. Когда дыхание восстановилось, он уже был полон решимости. Едва ли не бегом он спустился в серверную. Было уже девять вечера, и дежурный возился с ключами у двери. Это был Майк – рослый детина-админ, которого Шампанский устроил на факультет еще двадцать лет назад.