Книга Мир оранжевой акварелью, страница 122 – Елена Саринова

Весна в долину Ува нахлынула мутными бурлящими ручьями с гор. Того и гляди, смоет всю единственную улицу Копа прямо в разбухшую от такого «плодоводия» Трессу. А потом зацвели сады, и деревню сверху стало совсем из-за них не видно. Хотя, и у нас, на берегу Козьей заводи, тоже было на что посмотреть — одни торчащие повсюду белые свечи молочая благоухали так, что сонныепосле зимы пчелы, кажется, в них и жили. Правда, в конце марта им на смену уже подоспела горная робиния с мелкими желтыми гроздьями, сильно смахивающими на мимозы. А следом зацвел каштан. Это последнее событие деревня Коп отмечала местным «разухабистым» праздником, смысл которого сводился к массовому хождению по единственной, не особо ровной улице, задом наперед. Монна Розет в данном мероприятии не участвовала, однако после оного в моем кармане забрякала целая горсть прошлогодних «благодатных» орехов (один — от болей в пояснице, еще два — от кружения в голове, остальные — для закрепления результата). Что же касается моего личного «весеннего» настроя, то он очень часто менялся, в зависимости от… а, хоб его знает, от чего он зависел. Просто…

— Уф-ф.

— Что, монна Зоя?! — махом вскинулись две головы: Дахи, от печи для обжига и развалившегося рядом под навесом Малая.

— Да, ничего, — скосилась я на обоих сразу. — Скорее бы все это… закончилось.

— А-а-а… А вот монна Розет же вам говорила, чтоб вы к ней в деревню спускались? Так что?

— Ничего, Дахи, ничего. Я себя прекрасно чувствую. Уже и подышать громко нельзя. И хватит смотреть на меня.

— Я на вас и вовсе сейчас не гляжу.

— А я не тебе, а Малаю. У меня сегодня нос опять сильно опух… И малыш с утра не пинался.

— Так, монна же Розет говорила, что такое — нормально.

— Про нос?

— Нет. Про ребеночка на последнем сроке, а нос… — почесал он свой собственный рукой, с зажатым в ней поленцем. — По мне, так вы любая — красавица. И даже светитесь изнутри.

— Как монна Розет?

— Нет. Монна Розет — по-другому. А вы — вся.

— Ну-ну, — ревностно подытожила я (и как они только меня, бедную, тьфу, бедные, терпят). — Ой! Опять кисточка со стола укатилась… Спасибо, Малай…

Подготовка к пасхальной ярмарке, на которую мессир Беппе возлагал радужные надежды, подходила к концу. Сам гончар уже заканчивал последние ящики под наш разросшийся вширь ассортимент. Я же — расписывала темперой тоже последнюю дюжину больших плоских тарелок. Вот они-то, как раз с радугами и были. А еще — с морем, чайками и даже одной «рельефной» русалкой, восседающей тоже… на радуге (она мессиру Беппе особенно приглянулась). Оставалось лишь закончить, покрыть сверху слоем глазури и снова засунуть в печь. Для конечного, закрепляющегообжига… Уф-ф (это я сейчас про себя громко вздохнула).

— Дахи! Сынок! Ты с печью уже управился?! — откуда-то из-за угла, с весьма выразительным кряхтением.

— Ага! Разжег! — прямо от моего левого уха. — Ой, монна Зоя.

— Ничего-ничего, у меня еще правое есть. О-о, малыш зашевелился.

— Ой.

— Дахи! Тогда, поди-ка сюда! Надо досочку подержать, а то мне через ногу не вывернуться! — с его-то радикулитом ему потом и обратно не «ввернуться».

— Ага, — почти шепотом и на цыпочках в обход вокруг меня.

Я же сопроводила маневр старательно строгим взглядом. Потом переместила его на последнюю, девственно терракотовую тарелку и, вздохнув… оперлась щекой на кулак… Чего бы такого? Уф-ф…