Книга Развод. Пусть горят мосты, страница 119 – Стася Бестужева

Анна Петровна смотрит на нас внимательно, словно оценивает. В её глазах читается какая-то внутренняя борьба — хочет ли она говорить здесь, в кабинете Максима, окруженная больничной атмосферой.

— Понимаете, — начинает она, делая паузу, — то, что я хочу вам рассказать, очень серьёзно. И мне бы не хотелось обсуждать это в стенах больницы. Слишком... официально. А разговор предстоит очень личный.

Максим и я переглядываемся. В её тоне что-то настораживающее, какая-то торжественность, которая заставляет насторожиться.

— Что вы предлагаете? — спрашивает Максим.

— Может быть, поужинаем вместе? — она смотрит на часы. — Сейчас половина седьмого, как раз время. Знаю хорошее место — тихое, уютное, где можно спокойно поговорить. Я приглашаю вас обоих.

Что-то в её манере говорить, в серьёзности, с которой она к этому подходит, заставляет меня согласиться, хотя внутри всё ещё кипят эмоции от сегодняшнего разговора с Павлом.

— Хорошо, — киваю я. — Где встречаемся?

— Ресторан "Пушкинъ" на Тверском бульваре, — отвечает она. — Через час? Я забронирую столик в тихом зале.

Час спустя мы сидим за угловым столиком в одном из лучших ресторанов Москвы. Анна Петровна выбрала место идеально — полумрак, тихая музыка, минимум посетителей в нашей части зала. Атмосфера располагает к серьёзному разговору.

Она заказывает бутылку хорошего вина, но сама почти не пьёт, только прикасается губами к бокалу. Нервничает, это очевидно, хотя старается скрыть волнение за внешним спокойствием.

— Ну что ж, — говорит она наконец, когда официант уходит после подачи первых блюд. — Начну с главного. С Марии.

При упоминании имени девочки, которую мы спасали на Крите, на душе становится теплее. Единственное светлое воспоминание из той поездки, которая закончилась автокатастрофой.

— Как она? — спрашиваю, наклоняясь вперёд. — Нога восстанавливается нормально?

— Более чем нормально, — в голосе Анны Петровны появляется гордость. — Врачи в Петербурге не могут поверить в то, что видят. Говорят, что через полгода она сможет нормально ходить, а через год-полтора — даже заниматься спортом. То, что вы с доктором Бересневым сделали... это настоящее чудо.

Максим скромно опускает глаза, но я вижу, как он доволен. Для любого врача нет ничего лучше, чем знать,что твоя работа изменила чью-то жизнь к лучшему.

— А как она справляется... психологически? — спрашиваю. — Потеря родителей, новое место жительства, травма...

— Удивительно стойкий ребёнок, — Анна Петровна улыбается, но улыбка получается грустной. — Конечно, бывают трудные моменты. Плачет по ночам, спрашивает о маме с папой. Но в целом... она борется. Учит русский язык — уже неплохо говорит. Ходит в школу, подружилась с соседскими детьми. Я оформила над ней опеку официально, перевезла в Санкт-Петербург. Теперь она моя внучка не только по крови, но и по документам.

— Как хорошо, что у неё есть вы, — говорю искренне. — После такой трагедии ребёнку особенно нужна семья.

Анна Петровна кивает, но выражение её лица меняется. Становится более серьёзным, сосредоточенным.

— Знаете, Елена Викторовна, — говорит она, вертя в руках бокал с вином, — я очень долго и трудно пыталась вас разыскать. И доктора Береснева тоже.

— Разыскать? — удивляюсь я. — Зачем?

— Чтобы поблагодарить. Чтобы... рассказать кое-что важное. Понимаете, тогда, в больнице на Крите, всё было так... хаотично. Эмоции от потери близких, беда с внучкой, страх за её жизнь. На фоне всего этого стресса я даже не поинтересовалась именами врачей, которые сделали невозможное.