Книга Ни днем, ни ночью, страница 80 – Лариса Шубникова

— Явился, а приветить не зашел. К Владке поскакал? — ворчала, выговаривала. — А ну как поранили? Иль болячка какая пристала? Здоров ли?

Так и гадала до полуночи, так и говорила сама с собой: то ругалась, то тревожилась, то румянилась. Потом зевнула раз, другой и подалась в теплую клеть; там на широкой лавке улеглась да быстро уснула: усталость взяла свое.

Видела уница отмель, сосны высокие, реку прозрачную, костерок игреливый и туес над ним. Хельги подошел близко шепнул горячо:

— Лю бая, как ты без меня? Здорова ли? Не обидели? Скучал, к тебе рвался, а ты спишь.

Раска подкинулась на лавке, огляделась, почуяв, что Тихий рядом. Вскочила, и как была — в рубахе, босая — бросилась на крыльцо. Никого не увидала, только куст у ворот качнулся, махнул ей ветками, а послед замер.

— Велес Премудрый, да что ж такое? Вразуми! Эдак вовсе межеумком стану! — выговаривала ночной темноте, прижимая руку к груди, унимая стрекотавшее сердечко.

А через миг услыхала:

— Думаешь много, а чуешь мало, — прошептала березка, какая росла у дороги. — Смешная ты, Раска Строк, но и горячая. Будет тебе счастье, не тревожься.

— Благо тебе, Лада Светлая, — улыбнулась Раска, оглядела деревце, обрадовалась чему-то и успокоилась.

Спала как дитё при ласковой матери — крепко и долго, а проснулась — сил прибыло. Умылась чисто, косы сметала крепко, рубаху вздела и опоясалась туго. Послед спроворила поутричать и накормила Уладу, румяную после сна.

— Расушка, возьми на торгу для меня берёсты, — попросила рыжуха.

— Возьму, милая, возьму, — уница собралась уж товар свой на лоток сложить, да не успела.

— Раска! — кричал с улицы щербатый сосед. — На торгу-то Хельги бьют! Ой, что творится! Он Ньялку побежал выручать, тот утресь по Волхову пришел, закусился с купцами изворскими!

— Бьют⁈ — взвилась и бросилась на крыльцо! — Как бьют⁈

— Как, как! До смерти! — Гостька припустил вниз по улице, а Раска, себя не помня, качнулась за ним!

Не бежала — летела! Обогнала щербатого, да ринулась туда, где народ сгрудился и откуда шли крики заполошные:

— Не тронь! Харю расцарапаю! — Истошный бабийкрик летел по торжищу!

— Тресни его, Осьма! Ишь, понаехали, цены задрали! — Хриплый голос вторил бабьему визгу.

Раску внесло в толпу: пихалась, толкалась, осилила и выскочила туда, где стояли мужики. Кто кровь утирал рукавом, кто дышал тяжко, а кто и вовсе зубы выплевывал.

Уница заметалась взором по людишкам и увидала Хельги; тот отрывал рукав от рубахи, какой уж висел на одной нитице. Рядом стоял варяг, оправлял опояску, приглаживал растрепанные волоса.

Уница замерла, застыла столбушком, глядя, как Хельги оборачивается на нее: взор его вмиг согрел, а послед и вовсе обжог. Раска забыла как дышать; думки все из головы повылетели, остался лишь громкий стук сердца. Глядела на пригожего так, словно видела в первый раз. Все приметила: и брови вразлет, и складку меж ними, и потаенную улыбку. Хотелось раскинуть руки, как птица крыла, и броситься к нему. Себя не помня, шаг сделала, другой, увидала, как Хельги качнулся ей навстречу.

— Хей, Раска, — Ньял влез меж ними, улыбнулся. — Я торопился приехать к тебе. Помнишь, ты обещала мне испечь кислого хлеба?

— Здрав будь, — Раска опомнилась, стряхнула с себя морок сладкий. — Цел? Не подранили тебя?

— Я рад, что ты думаешь обо мне, — варяг склонился к ней, прошептал: — Я тоже о тебе думаю и тревожусь.