Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 79 – Наталья Шнейдер

Его отстранили? Или схема изменилась?

Стрельцов упоминал ограбления обозов. Граната под ноги лошади…

Я передернулась, вспомнив металлический стук по лестнице омшаника.

Если Савелий был причастен к нападениям, то «доля» — это часть награбленного. А ее исчезновение означает, что грабежи прекратились. Или что его услуги в этой части больше не требовались.

Я развязала кошель. Узел поддался не сразу: слишком сильно я затянула его во флигеле. А может, просто слишком дрожали руки. Золото тускло блеснуло в свете свечи. Империалы. Только империалы, золотые монеты в десять отрубов каждая. На пятьсот отрубов всего. Я сгребла их обратно в кошель — монеты звякнули глухо, тяжело — и разложила на столе ассигнации. Бумага захрустела под пальцами, новенькая, почти не мятая.

Три тысячи отрубов. Большие деньги. Наверное, я могу с чистой совестью оставить их себе — ведь Савелий обкрадывал меня несколько лет и компенсацию с покойника не взыщешь.

Нет. С огромной вероятностью это — кровавые деньги.

Внезапный сквозняк качнул огонь. Тени метнулись по стенам. Я вскинула голову. Марья Алексеевна плотно притворила за собой дверь.

— Полкан! — не удержалась я.

Хотя сама виновата. Надо было хоть кочергой дверь заблокировать.

Полкан посмотрел на меня и вильнул хвостом. Раскаиваться в том, что впустил генеральшу, он не собирался.

— Что это, Глаша? — спросила Марья Алексеевна. Ее взгляд скользнул по разложенным на столе ассигнациям, задержался на кошеле.

— Кажется, это вещдок, — выдавила я.

— Что-что?

— Доказательство преступления. Это лежало в тайнике Савелия.

Я рассказала, как Полкан привел меня в ее комнату и показал место.

Генеральша, хмыкнув, перевела взгляд на пса. Тот застучал хвостом по полу, явно очень довольный собой.

Марья Алексеевна взяла тетрадь, поднесла поближе к свече. Прищурилась.

— Знала бы — очки бы с собой прихватила. Почерк Савелия?

— Да. Вы же сами помогали разбирать его документы.

Она кивнула. Не спрашивая разрешения, взвесила на руке кошель.

— И много тут?

— Без малого три тысячи отрубов.

Марья Алексеевна покачалаголовой.

— Немало. И что ты собираешься с этим делать?

— То, что должна: отдам исправнику, когда он вернется. Или попрошу Гришина передать.

Она помолчала, подкидывая на ладони кошелек. Золото звякнуло. Раз, другой.

— Глашенька, подумай. Подумай хорошенько.

— О чем тут думать? Это кровавые деньги. Доказательство преступления.

Она вернула кошель на стол, оперлась обеими ладонями на столешницу, склонившись надо мной. Свет снизу подчеркнул морщины на ее лице, сделав его непривычно жестким.

— Кровавые, говоришь? А в казенном хранилище отмоются? Или в судейских карманах святыми станут?

— Стрельцов — честн…

— Честный, — перебила она меня. — А еще он человек государев. Ты ему принесешь эти деньги. Что он должен будет сделать?

— Приобщить к…

— Именно. Приобщить как улику. Доказательство преступления. И будут они лежать, ждать суда… если до него дойдет. Может и не дойти, Савелий — мертв, судить некого.

Некого? А того, кто единственный теперь возит чай через наш уезд?

С другой стороны — то, что после серии нападений только один купец остался возить чай через наш уезд, — еще не доказательство. Везунчик. Так бывает.

В том-то и беда. Идеальное преступление — не то, которое ловко спрятано. А то, которое и преступлением-то не выглядит. Обозы грабили? Грабили. Но при чем тут почтенный купец, который сам страдал от разбойников? Конкуренты разорились и ушли с рынка? Ну так время тяжелое, дороги опасные, не каждый выдержит. А что он единственный выдержал — так на то и деловая хватка.