Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 37 – Наталья Шнейдер

Визит к Крутогоровым стал коротким — как и полагается подобным визитам без приглашения. Не было ни скандалов, ни повышенного тона. Мы пили чай в гостиной, вежливо улыбаясь друг другу. Марья Алексеевна, величественная, как монумент императрице, в красках расписывала, как дурно влияет на репутацию дома прием сомнительных личностей вроде разжалованных гусаров. Не просто же так господину Заборовскому под тем или иным предлогом отказали от дома несколько известных в столице семей. Настя с милейшей улыбкой сокрушалась, напоминая, что легковерие может подвести даже самую опытную хозяйкусалона, и выражала надежду, что тень от поступка Заборовского не ляжет на семью Крутогоровых.

Ольга комкала в руках платок и ссылалась на милосердие к оступившимся и помощь ближним.

— Дорогая, милость к падшим — это прекрасно, это выдает вашу щедрую душу, — похлопала ее по запястью Марья Алексеевна. — Но, воля ваша, и о себе иногда думать надобно. Ежели кто-то, падая в пропасть, дернет за руку, ему протянутую, то погибнут оба.

— Вы, конечно, правы, Марья Алексеевна, осторожность важна. Но я так обрадовалась возможности помочь сразу двум заблудшим душам. Согласитесь, иная барышня, чья репутация уже… скажем так, потерпела крушение, должна бы радоваться любой протянутой руке. — Она тонко улыбнулась. — Не всякий ведь решится поднять то, что однажды упало в грязь.

Варенька, сидевшая рядом со мной, вскинулась, но вовремя вспомнила, что барышне подобает молчать, когда беседуют старшие дамы.

— Быть может, господин Заборовский — единственный шанс для Глафиры Андреевны вернуть себе хоть какое-то положение в обществе? Гордость — роскошь, доступная лишь безупречным.

Денис Владимирович, который все это время сидел молча, лишь изредка кивая в такт словам Марьи Алексеевны и всем видом показывая, что крайне недоволен выходкой жены, смерил ее тяжелым взглядом.

— Ты забываешься, душа моя. Опять дает о себе знать твоя мигрень? Иди приляг.

— Я прекрасно…

— У тебя мигрень, Ольга, — с нажимом произнес он. — Приляг и отдохни, дорогая.

Ольга пошла пятнами, от шеи к щекам. Но спорить с мужем не посмела.

— Грязь — не сало, высохло и отстало, — задумчиво произнесла Марья Алексеевна, пока Ольга шла к двери. — А вот гниль душевная человека источит, как гниль лесная — дерево.

Дверь за хозяйкой дома закрылась чуть громче, чем требовал этикет.

— Кстати, о деревьях, Глафира Андреевна, — улыбнулся Крутогоров. — Я слышал, вам потребуются доски, и я готов поставить их…

И разговор плавно перетек на дела.

Обратный путь мы проделали в том спокойном молчании, которое порой бывает между хорошими подругами, когда все сказано и общество не тяготит. Марья Алексеевна мурлыкала под нос старинный романс, Настя улыбалась каким-то своим мыслям, а Варенька шептала что-то себе под нос, то и дело возводя глаза к небу. Явно думала, как описать недавнюю сцену в своей книге — надеюсь, в ближайшие пару лет ее никто не прочтет.

Княжеский кучер остановил коней у моего крыльца. Мы вышли из коляски и тут же замерли. На крыльце, картинно прислонившись к колонне и поигрывая тростью с серебряным набалдашником, стоял молодой человек.

Светлые кудри, уложенные по последней моде, сюртук идеального кроя, шейный платок, повязанный с небрежным изяществом. Для разнообразия молодой человек был трезвым, хотя красные прожилки на белках выдавали бурную ночь. Или не одну.