Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 122 – Наталья Шнейдер

Он положил морду на лапы. Вздохнул. Я тоже вздохнула.

За окном догорали костры.Ветер доносил обрывки песен, смеха и разговоров. Жизнь шла своим чередом, и ей не было дела ни до моих страхов, ни до моего ожидания.

Еще день. Еще ночь. И снова день… В конце концов я перестала считать.

Выпал первый снег. Я проснулась от тишины — той особенной тишины, которая бывает, когда белое покрывало устилает мир, глуша все звуки, будто вата. Выглянула в окно — двор побелел, стал чистым и ярким. Исчезла грязь, и лишь едва заметные следы у колодца — скоро и они исчезнут под свежим слоем снега — напоминали, что в мире я не одна.

Полкан, спавший у меня в ногах, приоткрыл один глаз и свернулся клубком, сунув нос в шерсть. Я накинула шаль, спустилась на кухню. Стеша, привыкшая, что одна я не накрываю в столовой, поставила передо мной горячий чай, пахнущий медом.

Я покачала чашку в ладонях, греясь. В кухне было натоплено, но я все равно зябла.

Он не вернется. Даже у железного исправника не хватит сил собственноручно арестовать женщину, которая ему дорога. Ведь не могло все быть ложью, правда?

Он не вернется. Пришлет Гришина или кого-нибудь незнакомого взять под стражу убийцу. Вот разговоров-то будет в уезде!

Хорошо, что на Нелидова можно положиться.

Полкан вбежал в кухню. Завертелся у моих ног, метнулся к двери, снова закрутился.

Я поставила чашку, не веря сама себе. А в следующий миг с улицы донеслось ржание.

Орлик!

Я выбежала на крыльцо. Замерла, глядя, как спешивается всадник. Без мундира, в штатском. Небритый. Осунувшийся. Такой родной, но…

Только Полкан ни в чем не сомневался, запрыгал с радостным лаем. Поставил лапы гостю на грудь, едва не уронив. Оглянулся на меня с изумленной мордой, будто вопрошая: «Ты чего? Свои, встречай!»

Я молчала. И Кирилл молчал. Смотрел на меня сквозь падающий снег.

— Дело об убийстве Агриппины Тимофеевны Верховской закрыто, — наконец сказал он. Голос прозвучал хрипло.

Я ждала.

Он шагнул ближе.

— Ее убил управляющий. Савелий Никитич Кузьмин.

— Но…

Он перебил меня:

— Покойница обнаружила его махинации с копоркой и возмутилась. Он опасался, что она доложит властям, и зарубил ее. Потом подкинул улики ее внучатой племяннице и заткнул печь, чтобы она не могла оправдать себя.

Я молчала, потрясенная.

— Дело закрыто за смертью подозреваемого. Высший судия свершит правосудиесам.

Он остановился у крыльца.

— Исправник должен найти и арестовать убийцу, чтобы свершилось правосудие. Но это было бы величайшей несправедливостью, потому что та девочка, которая от отчаяния совершила непоправимое, умерла. Угорела, вместе со своей болью и своей виной. Ты — не она.

Впервые за все время нашего знакомства Кирилл смотрел снизу вверх. И я смотрела. Не зная, что сказать.

— Та, что очнулась после пожара, — другой человек. С обрывками чужих воспоминаний, с чужой болью, но — другой. Я не судья и не священник, но я знаю одно: ты не убивала. Ты несешь ее память, ее тело, ее грехи перед людьми — но не перед законом.

Я сморгнула влагу с ресниц. Растаявший снег? Слезы?

— Закон — человеческое установление, — тихо сказал он. — Несовершенное. Иногда — несправедливое. Но даже несовершенный закон не карает невиновных.

Я неровно вздохнула. Он криво улыбнулся.

— Исправник, который должен был быть олицетворением закона, сам нарушил его. И потому исправника Стрельцова больше не существует.